Идеальный сын

К сожалению, это Ханна понятия не имеет, о чём говорит. Я знаю своего сына. И я знаю, что это не закончится хорошо.

–––

Когда я впервые увидела две синие полоски на тесте семнадцать лет назад, я никогда бы не поверила, что ребёнок, растущий во мне, окажется за решёткой.

Всё в ранней жизни Лиама все было лёгким, начиная с моей беременности. Я забеременела с первой попытки – и в отличие от беременности Ханной, во время которой меня тошнило постоянно, когда я носила Лиама, я чувствовала себя прекрасно. Люди говорили, что я сияю. И роды были такими же лёгкими. Пять хороших потуг – и он появился. Кричащий, розовый и идеальный.

Лиам был очень спокойным младенцем. Он редко капризничал или плакал. Он ел, когда я предлагала ему грудь, и спал почти всю ночь, как только мы привезли его домой. Он был красивым ребёнком. Он выглядел как дети из журналов со своими пухлыми щёчками и милой улыбкой. Другие женщины постоянно останавливали меня на улице, чтобы полюбоваться им.

И Лиам фантастически играл свою роль. Когда люди спрашивали, сколько ему лет, он поднимал один палец и кричал: «Один!» Он любил выступать. Иногда я смотрела на его спящее лицо в кроватке по ночам и думала, как мне так повезло.

Когда ему едва исполнилось четыре, я впервые заметила в нём что–то необычное.

Мы были в парке. У меня была Ханна в коляске, и она, как обычно, рыдала. Мне повезло, что Лиаму можно было доверить играть самостоятельно, потому что Ханна требовала всего моего внимания. Поэтому я не заметила, что он делает, пока не нашла его сидящим на корточках в углу парка. Я подкатила коляску Ханны, чтобы посмотреть, что происходит.

Лиам играл с большим муравьём–древоточцем. Он соорудил какую–то ограду, позволял муравью выйти, а затем снова ловил его. Я смотрела на это минуту, пытаясь понять правила его игры. Наконец я сказала:

– Что ты делаешь, Лиам?

Он поднял свои большие карие глаза и улыбнулся мне – той улыбкой, из–за которой все женщины в него влюблялись.

– Муравей думает, что сбежит, но не может! Он не знает, что я его раздавлю.

Эти слова, произнесённые четырёхлетним детским голосом Лиама, вызвали у меня сильное беспокойство.

– Лиам, – сказала я сдавленным голосом. – Ты жесток с муравьём.

Он сморщил своё маленькое лицо.

– Но это просто муравей, мамочка. Кому какое дело?

– Это живое существо, Лиам.

Но он просто смотрел на меня безучастно, пока я не сказала ему идти играть на турнике. Он послушно вернулся на детскую площадку, но я не могла выбросить этот случай из головы. Тем вечером я рассказала Джейсону о том, что он сказал, но Джейсон совсем не встревожился.

– Мальчикам нравится играть с жуками, – сказал он.

Но он не играл с жуком. Он мучил его.

После этого стало только хуже. Всё более тревожные заявления, которые становилось всё труднее игнорировать. А потом та девочка, найденная заклеенной скотчем в подсобке, когда он был в детском саду. Его исключили из школы за это. Я сказала ему, что он никогда больше не должен ничего подобного делать, и технически он не делал. Я наконец отвела его к детскому психологу, доктору Хиберт, но не верю, что она ему хоть чем–то помогла. Он просто стал умнее в том, чтобы держать рот на замке.

И не знать, о чём он думает, было самым трудным.

После того, как полиция увозит Лиама, Джейсон немедленно звонит Джону Лэндону. Мы садимся на диван, и он включает громкую связь, чтобы мы оба могли слышать. Нам приходится отправить Ханну наверх, потому что она не должна этого слышать, и к тому же она почти в истерике.

– Джон, – говорит Джейсон. – Они только что забрали его. Полиция. Они надели на него наручники и посадили в машину. Они везут его в тюрьму.

– Да. – Голос Лэндона раздаётся из телефона Джейсона. – Я чувствовал, что это должно было случиться сегодня.

– Что они теперь будут делать? – спрашиваю я.

– Они отвезут его в полицейский участок и оформят, – говорит Лэндон. – Его сфотографируют, снимут отпечатки пальцев, а затем посадят в камеру предварительного заключения.

Мой сын за решёткой. У меня на глаза наворачиваются слёзы. Я не вынесу этого.

– Завтра утром мы добьёмся слушания о залоге, – говорит Лэндон. – Надеюсь, они установят залог, и он сможет вернуться домой до предварительного слушания.

Джейсон делает вдох.

– Вы думаете, они не установят залог?

– Возможно. Они предъявляют ему обвинение в убийстве.

– Но они даже не знают, мертва ли Оливия Мерсер! – говорит Джейсон.

– Верно. Им нужно доказать, что преступление вообще было совершено, так что это в его пользу. – Лэндон делает паузу. – Кроме того, ему только шестнадцать. Я всё это выскажу на слушании о залоге.

– То есть есть шанс, что они вообще не смогут предъявить ему обвинение? – с надеждой спрашиваю я.

Лэндон молчит несколько секунд.

– Я не буду вам врать, Эрика. У них может не быть тела, но у них есть веские доказательства против него.

У меня падает сердце.

– Что у них есть?

– Ну, во–первых, было известно, что они, по крайней мере, встречались, если не были парнем и девушкой. У нас есть соседка, которая готова подтвердить не только то, что Оливия и Лиам были вместе той ночью, но и что она села в его машину. – Он прочищает горло. – Но то, что они нашли в вашей машине, стало гвоздём в крышку гроба. Они нашли следы крови, совпадающие с группой крови Оливии, и три её волоса. В вашем багажнике.

– В моём багажнике? – безучастно говорю я.

– Да, – говорит Лэндон. – Если бы они были просто на сиденье, мы могли бы утверждать, что она была в машине, но багажник гораздо более убедителен.

– Но это хэтчбек, – указывает Джейсон. – Если она была на заднем сиденье, её волосы могли попасть в багажник. Не то чтобы багажник был изолированным пространством.

– Я могу это утверждать. Но это не объясняет кровь, не так ли?

Джейсон откидывается на спинку дивана, качая головой. Думаю, он только что вышел из этого разговора.

– Вы ещё здесь? – спрашивает Лэндон.

– Я здесь, – говорю я.

– Я сейчас пойду повидаюсь с Лиамом. Он, вероятно, очень напуган, так что я скажу ему, что будет дальше. И ещё…

– Что? – говорю я.

Лэндон вздыхает.

– Я попытаюсь убедить его сказать мне, где Оливия Мерсер. Жива она или нет. Мы сможем использовать это как козырь в переговорах.

Я проглатываю комок в горле. Это последнее, что я хотела слышать.

– Лиам сказал вам, что он это сделал?

– Вы знаете, что я не могу вам этого сказать, Эрика. Конфиденциальность.