Страница 9 из 71
— Никто не неволит меня, драгоценная моя, — Персефона изо всех сил старалась, чтобы голос её не дрогнул. — Теперь замок Фалстоун — мой дом. Но я обещаю писать тебе письма и, быть может, под сургучную печать буду вкладывать золотую гинею [3]. — Эта хитрость не заставила Артемиду разжать объятия. — Мы будем навещать друг друга. Ты приедешь ко мне, и мы вместе исследуем этот замок.
[3] В прошлые века сургучная печать сама по себе служила защитой от вскрытия и подтверждением авторства. Если же автор вкладывал под сургуч настоящую золотую монету (особенно гинею — главную золотую монету Великобритании XVII–XIX веков), это означало: Высочайший статус послания. Документ имеет исключительную важность. Финансовую гарантию. Письмо могло содержать секретный приказ, вексель или завещание, а монета выступала залогом того, что обязательства будут выполнены.
— Он не позволит, — упрямо буркнула Артемида.
— Разумеется, позволит. Нас ждут великие приключения. Быть может, здесь найдется комната в высокой башне, где мы будем сочинять чудесные сказки, как делали это дома.
— Обещаешь? — Артемида икнула, сдерживая рыдания.
— Обещаю.
— Но кто же станет заботиться обо мне, когда тебя не будет рядом? — Девочка отстранилась и вытерла щеки тыльной стороной ладони.
— Полагаю, папа наймет гувернантку для тебя и Дафны, — Персефона старалась говорить ободряюще. Теперь отец мог себе это позволить, и она молилась лишь о том, чтобы он об этом не забыл. — А когда вы будете в Лондоне, у Афины появится достойная компаньонка.
— И ты навестишь нас там?
— Непременно.
Едва слышный шорох заставил Персефону обернуться. Поодаль стоял Адам. Он наблюдал за ними с выражением глубокой задумчивости, в которой, однако, сквозило то самое усталое нетерпение, что не сходило с его лица весь вчерашний день. Персефона заставила себя вновь сосредоточиться на сестре: девочке сейчас было нужнее её тепло.
— Персефона? — позвала Артемида.
— Да, милая?
Девочка протянула руку и коснулась её щеки — жест, привычный ей с младенчества, словно ей жизненно необходим был этот телесный контакт.
— А кто же станет заботиться о тебе?
Ком в горле увеличился десятикратно, к глазам подступили жгучие слезы. Персефона вновь привлекла Артемиду к себе и крепко обняла.
— Будешь ли ты счастлива, даже если нас нет рядом? — спросила малышка, уткнувшись лицом в плечо сестры.
— Разве ты когда-нибудь видела меня несчастной? — ответила вопросом на вопрос Персефона.
В ответ сестра прижалась к ней еще сильнее.
— Тогда и я буду счастлива, — решительно провозгласила Артемида. Она отстранилась, и её личико приняло столь суровый вид, что это казалось почти комичным. — Но если я не уеду сейчас, то снова расплачусь, а я больше не хочу.
— Давай пообещаем друг другу не плакать, — предложила Персефона.
Артемида кивнула, закусив всё еще дрожащую губу.
— До скорой встречи, — сказала Персефона. — Слушайся папу.
— Обещаю.
— Я люблю тебя, сокровище мое.
— И я люблю тебя, Персефона, — голос девочки всё же предательски дрогнул. — Ты... ты самая лучшая мама, какая у меня когда-либо была.
Она в последний раз обвила руками шею сестры, а затем внезапно отпрянула и бросилась к экипажу. Персефона медленно поднялась и пошла следом. Остановившись на краю лужайки, она махала рукой до тех пор, пока карета не скрылась под аркой внутренней стены. И лишь когда семья исчезла из виду, Персефона позволила одинокой слезе скатиться по щеке, а за ней — и другой.
— Я полагал, ты не станешь плакать, — раздался мужской голос совсем близко.
В своем горе она совершенно забыла об Адаме.
— Артемида сейчас тоже плачет, я в этом уверена, — Персефона смахнула влажные дорожки с глаз.
— К чему же тогда было давать обещание? — По голосу Адама она догадалась, что он закатил глаза, хотя и не обернулась к нему.
— Чтобы облегчить её боль, — ответила Персефона. — Если бы сестра знала, что я плачу, это разбило бы ей сердце.
— Но ты-то знаешь, что она плачет, — заметил Адам, по-прежнему стоя у неё за спиной. Персефона не помнила, когда в последний раз вела беседу в столь странном положении.
— Я знаю её лучше, чем она меня.
— Ах, ну разумеется. «Самая лучшая мама».
Зачем только Артемида это сказала? Персефона могла вынести любую муку, но не напоминание о том, что её разлучили с девочкой, которую она считала собственной дочерью. Она растила её с первого дня жизни. Они никогда не расставались.
Внезапно вся тяжесть содеянного — её согласия на предложение Адама — обрушилась на неё. Она пошла на это почти исключительно ради блага семьи. Но лишь сейчас до неё дошел истинный смысл этой жертвы: она должна их отпустить. Она оставила Артемиду.
Слезы хлынули с пугающей быстротой.
— Я потеряла свое дитя, — сорвался с её губ мучительный шепот.
Персефона понимала: если она не обуздает чувства в это мгновение, её захлестнут рыдания. Но для этого ей нужно было остаться одной, вдали от опустевшей дороги и холодных стен замка.
Она обернулась к Адаму, намереваясь пробормотать извинения и просить дозволения удалиться, прежде чем сбежать. Но его и след простыл. В своем смятении она не услышала, как он ушел. Он не проронил ни слова на прощание.
Горло сжало от немого крика. Отчаянно не желая позорить себя перед слугами, которые то и дело сновали возле замка, и понимая, что не успеет добежать до своей комнаты — ей все еще было трудно ее найти, — Персефона бросилась прочь. Она бежала так быстро, как только позволяли ноги, сквозь разрыв в живой изгороди, в самую глубь парадных садов.
Она петляла по тропинкам, пока дыхание не перехватило, а силы не иссякли. В укромном уголке, среди кустов, которые весной наверняка будут усыпаны цветами, она нашла небольшую каменную скамью. Персефона опустилась на неё, закрыла лицо руками и сделала то, чего не позволяла себе со дня смерти матери. Она зарыдала так горько и неистово, словно сердце её действительно готово было разорваться в груди.
***
Очнувшись, Персефона в первое мгновение не могла понять, где находится. Она заставила себя открыть глаза, хотя их немилосердно жгло. Каменную скамью, на которой она лежала, свернувшись калачиком, окружали живые изгороди и густые заросли. Было зябко.
Обрывки воспоминаний вихрем пронеслись в её затуманенном сознании, восстанавливая события утра. Семья уехала. Она в отчаянии искала прибежища в саду.