В Поисках Персефоны

Хотя нет, понимал. Она поцеловала его первой. Никто не целовал его так со времен детства, со времен старой нянюшки. Но почему ее нежный жест вызвал в нем такую бурю? Адаму не нравилось терять контроль. Если он не найдет объяснения этому безумству, он может совершить его снова.

— Я только что поцеловал Персефону, — пробормотал он, окончательно сбитый с толку.

— Я заметил.

Адам метнул в Гарри суровый взгляд.

— Тебе следовало проявить такт и смотреть в окно. — Ну почему Гарри всегда оказывается свидетелем его позора?

— Полагаю, Персефона тоже это заметила, — Гарри и не думал смущаться. — И это, мой друг, весьма кстати. Если бы она не почувствовала твоего поцелуя, мне пришлось бы усомниться в твоих способностях.

— Заткн...

— Знаю, знаю: «Заткнись Гарри». — Тот весело рассмеялся.

Адам начал раскаиваться в затее с письмом почти сразу, как отправил его. Если бы этот никчемный дядя Персефоны хоть немного постарался, Адаму не пришлось бы вмешиваться. Но это не объясняло, зачем он пообещал Адмиралтейству выкупить для Лайнуса чин лейтенанта. С его покровительством мальчик мог бы далеко пойти.

Это было разумно. И всё же Адам не находил оправдания своей вовлеченности.

— Персефона была несказанно рада письму, — прервал его мысли Гарри.

«Да», — нехотя признал Адам, подавляя мимолетную улыбку. Радость на ее лице стоила всех хлопот.

— Судя по тому, как ты торжественно вручил ей конверт, это была не записка от тайного воздыхателя с приглашением в беседку?

— Это письмо от ее брата.

— От того самого, что числился пропавшим?

— Нет, Гарри, — ядовито отозвался Адам. — Это послание с того света, от покойника. Разумеется, от младшего!

— Какой суровый тон для разговора с тем, кто едва не отдал богу душу. С тем, кто покорно считал ворон за окном, пока ты вовсю любезничал с собственной женой.

— Ты и глаз не сводил с нас, и никакой опасности для твоей жизни не было. Если бы я хоть на миг поверил, что обычная простуда способна тебя доконать, я бы самолично окунул тебя в озеро при первой же метели.

— Освежающее купание — это чудесно, — кивнул Гарри.

Ну почему этот негодяй никогда не принимает его слова всерьез?

— Смею предположить, судя по тому, как пылко тебя благодарили, вести о брате прибыли не без твоего участия.

— В минуту слабости я отправил пару строк, — буркнул Адам.

— И зная тебя, ты обратился прямиком к Первому лорду Адмиралтейства, — рассмеялся Гарри. Но тут же стал серьезнее. — Не так ли? И это дало плоды. Даже флот Его Величества склоняет голову перед герцогом Килдером.

— Это попахивает изменой, Гарри.

— Но это чистая правда. Письмо от герцога Килдера может перевернуть мир. — Гарри выглядел в высшей степени довольным. — По крайней мере, оно в мгновение ока закрыло «Вепрь и Кинжал». Слышал, старина Смит был вне себя от ярости.

— Он негодяй, — отрезал Адам. — Человек, который берет золотой за лист бумаги и чернила с умирающего, а потом не дает ему даже воды, не заслуживает права держать трактир.

— Говорят, он рвал и метал, когда по указу судьи его заведение прикрыли, — добавил Гарри.

Адам лишь пожал плечами. Мистер Смит был далеко не первым человеком, чью жизнь он превратил в кошмар.

— Как я и сказал, — улыбнулся Гарри, — Ваша Светлость может управлять страной одним лишь щелчком пальцев.

Адам не стал бы произносить это вслух, но Гарри был прав. При желании Адам мог бы влиять на исход войны с Францией сильнее, чем Корона и весь Парламент. Но забот у него хватало и в стенах собственного дома.

Например, жена, целовать которую, как выяснилось, было несказанно приятно. Этого осложнения он не предвидел. Он планировал оставаться столь же холодным и безучастным к ней, как и ко всему остальному миру.

Он чувствовал себя загнанным в угол. Он не знал, почему поцеловал ее, и не представлял, что делать дальше. Кроме одного — держаться от нее как можно дальше.

22.

Вся его выдержка пошла прахом.

В ту ночь волчья стая завыла рано. То ли Персефона, чья нервозность при этих звуках передалась и ему, разбередила его чувства, то ли волки подошли к замку ближе обычного. Вой звучал громче, чем прежде. И сама Персефона теперь тоже была ближе. Лишь несколько мгновений назад она прокралась в спальню на цыпочках. После привычного шепота: «Адам?», она поспешила к кровати и забралась на нее куда быстрее, чем в прошлые ночи.

Снаружи раздался особенно зловещий вой. Адам услышал, как Персефона тихонько застонала.

— Они воют всё громче, — прошептала она самой себе.

Именно по этой причине он и решил держаться подальше от своей жены. Слыша тревогу в ее голосе, Адам чувствовал непреодолимый соблазн протянуть руку и коснуться ее. Он поймал себя на мысли: не станет ли ей менее страшно, если он возьмет ее за руку? Но он тут же отогнал это искушение. Она, верно, выбежала бы из комнаты так быстро, как только несли бы ее ноги.

Адам почувствовал, как кровать качнулась — Персефона сменила положение. Она часто ворочалась во сне. Поначалу это раздражало его, но последние пару ночей он ловил себя на том, что просыпается, если она долго не шевелится. Он подсматривал за ней, убежденный, что она покинула комнату, но неизменно находил ее в ворохе одеял. Тогда он лежал и смотрел на нее, желая удостовериться, что она всё еще дышит.

Это лишь доказывало, что он лишается рассудка. Только идиот мог всерьез опасаться столь маловероятного исхода.

— Спасибо за письмо, Адам, — прошептала Персефона. Он понял, что она повернулась к нему лицом. Обычно она этого не делала.

Ему так хотелось открыть глаза. Зачем? Ведь он твердо решил соблюдать дистанцию. А какую большую дистанцию может соблюсти человек, нежели притвориться крепко спящим?

— Лайнус кажется счастливым, — продолжала Персефона, ее голос не поднимался выше шепота. — Он не упомянул Эвандера, и это меня немного беспокоит. Он всегда избегал расстраивающих его тем. Но он пообещал писать и дальше.

Почему Персефоне было легче разговаривать с ним, когда он спал?

— Надеюсь, Лайнус напишет папе. Он и девочки тоже будут за него волноваться.

Адам почувствовал, как она снова шевельнулась, и ворох одеял коснулся его руки. Та дистанция, которую он намеревался сохранять, стремительно исчезала.

— Спасибо, Адам, — повторила она. — Я знаю, тебе не нравится, когда я благодарю тебя за то, что ты делаешь, но я действительно очень признательна.