Страница 38 из 71
Лорд Бархэм, Первый лорд Адмиралтейства, передал мне Ваши изыскания касательно двух мичманов на борту «Триумфатора». Как капитан судна, я приложу все усилия, чтобы предоставить Вам искомую информацию.
Мичман Эвандер Ланкастер, как Вам уже известно, скончался от ран, полученных при Трафальгаре, и, как и большинство павших в то время, был упокоен на кладбище Гибралтара подле своих боевых товарищей. Мичман Лайнус Ланкастер…»
Персефона затаила дыхание. Сколько дней и ночей она провела в ожидании вестей о Лайнусе! Поиски ее дяди не дали плодов. Она то представляла его сгинувшим в пучине, то терзаемым тяжкими ранами. Теперь неизвестности пришел конец, и это пугало ее.
— Читай же, Персефона. — Адам, очевидно, заметил ее замешательство. Она ждала от него нетерпения, но в голосе его не было и тени раздражения. — Это не дурные вести.
«... Мичман Лайнус Ланкастер получил лишь легкие ранения в той битве и остается на борту «Триумфатора». Разумеется, ему будет предоставлен увольнительный билет на берег, когда мы вернемся в порт. Наш штурман начал давать молодому Ланкастеру уроки, так как обнаружил у юноши природную склонность к морской математике.
Адмиралтейство известило меня, что если мичман Ланкастер пожелает оставить службу и вернуться к семье, ему будет дозволено сделать это с получением почетной отставки из Королевского флота. Однако, если он решит остаться, мне также сообщили, что по завершении положенных шести лет службы для него будет выкуплен чин лейтенанта.
Прилагаю краткое послание от Ланкастера его сестре, Герцогине Килдер.
Рад был оказать подобную услугу Вашей Светлости и остаюсь Вашим покорным слугой,
Капитан Грегори Хэттфилд, линейный корабль «Триумфатор».
Персефона жадно схватила запечатанное письмо, лежавшее у нее на коленях. Она вгляделась в почерк, но не узнала его. Эвандер всегда писал за двоих. Неужели это действительно рука ее младшего брата? Того самого, которого она уже оплакала в своем сердце?
Она прижала письмо к груди, борясь с подступающими слезами. Она не плакала уже целую вечность.
— Ты же обещал, что новости добрые, — услышала она тихий голос Гарри, обращенный к Адаму.
— О, так и есть! — поспешно воскликнула Персефона. — Я просто... о, я совершенно потрясена. Видишь ли, мой брат Лайнус жив и здоров.
Гарри тепло улыбнулся ей:
— Это воистину прекрасная новость.
— Боюсь, я разрыдаюсь как маленькая девочка, едва примусь за чтение, — проговорила Персефона с невольным смешком. Шок от того, что она держит в руках весточку от Лайнуса, словно он вернулся из небытия, лишил ее всякого самообладания. Она поднялась, не выпуская письма из рук. — Прошу меня простить, я бы предпочла остаться наедине с собой.
Гарри и Адам встали из почтения к ней. Только тогда Персефона заметила, что письмо капитана Хэттфилда соскользнуло на ковер. Она поспешно подняла его.
— Прости, Адам, — проговорила она, чувствуя, что улыбается как последняя дурочка. — Я уронила твое письмо.
Он коротким жестом пресек ее извинения:
— По правде говоря, оно более принадлежит тебе, чем мне.
В то мгновение до нее дошел весь смысл случившегося. Адам сам написал в Адмиралтейство, разыскивая ее братьев. Как он узнал, что ее дядя потерпел неудачу? Что заставило его взять на себя этот труд? Сам Первый лорд Адмиралтейства снизошел до участия в этом деле — и всё лишь затем, чтобы этот бесценный клочок бумаги в итоге оказался в её руках.
Адам не выносил благодарности, Персефона знала это. Но она не могла промолчать. Радость, чистая и звонкая, переполняла ее.
— Это, несомненно, самый добрый поступок, который кто-либо совершал ради меня. — Слова срывались с ее губ слишком пылко, но она не могла иначе. Гарри, проявив завидную деликатность, отошел к окну, давая им возможность объясниться. — Благодарю тебя, Адам. — Она не дала ему перебить себя. — Благодарю от всего сердца.
Ей хотелось кружиться и смеяться, как в детстве после удачной игры. Тогда папа подхватывал ее на руки и со смехом требовал поцелуя за свое поражение.
В эту минуту Персефону захлестнуло то же чувство безграничной признательности к человеку, который так часто казался холодным и безучастным. Оказалось, это не так. Он позаботился о ней. Он написал это письмо, и оно вернуло ей надежду.
— Спасибо, — прошептала она еще раз, сделала шаг к нему и запечатлела легкий поцелуй на его левой щеке, невольно коснувшись рукой его груди.
Она почувствовала, как лицо обдал жар, но ни на секунду не пожалела о своем порыве. Ей нужно было, чтобы он понял: его доброта спасла ее.
Облегченно вздохнув от того, что он не оттолкнул ее, Персефона робко улыбнулась и собралась уходить, мечтая поскорее запереться в своих покоях с письмом Лайнуса.
Однако она не успела сделать и шага. Адам вдруг потянулся к ней и с какой-то отчаянной решимостью притянул ее обратно к себе.
И поцеловал. Это не было вежливым жестом — это был поцелуй, подобного которому она не могла вообразить в самых смелых грезах. Глубокий, властный и совершенно неожиданный.
Персефона была уверена: если бы Адам целовал ее так в самую лютую стужу, она не почувствовала бы холода. В этом поцелуе было тепло, обещание защиты и нечто такое, что заставило ее сердце пропустить удар.
Так же внезапно Адам отпустил ее и отступил. Он выглядел почти испуганным собственной смелостью.
— У тебя это очень хорошо получается, — сорвался с губ Персефоны шепот. Придя в ужас от собственной откровенности, она попятилась к двери. — Я... пожалуй, пойду... прочту письмо.
— Да, это было бы разумно, — голос Адама звучал глухо и отстраненно.
Персефоне не нужно было повторять дважды. Она почти выбежала из гостиной, чувствуя, как кружится голова.
Внезапно ей стало ясно, почему ее подруга Гарриет три года назад позволила Джорджу Сэнфорду целовать себя в саду. И совсем не удивительно, думала Персефона, прижимая ладони к пылающим щекам, что спустя пару месяцев они обвенчались. Если Джордж целовал Гарриет так же, как Адам только что поцеловал её, то чудо уже то, что бедняжка Гарриет нашла в себе силы внятно ответить «да» на его предложение.
***
Адам тяжело опустился в кресло, стоило двери за Персефоной закрыться. Что, во имя всех святых, на него нашло? Он поцеловал ее. Без видимой причины, просто потому, что не смог удержаться. Он и сам не понимал, откуда взялось это неистовое желание.