Страница 11 из 141
Надежда Петровна решительно остановила подругу. Мама Ланы Беляшовой не собиралась терять время. Она здраво рассудила, что в студии преподает не Тыничкин, а его жена, и когда дети дорастут до взрослого ансамбля, чтобы слушать искрометный народный юмор, уже точно будут знать весь ругательный репертуар от своих сверстников. Надежда Петровна давно планировала научить Лану абстрагироваться, не слушать гадости, которыми забиты все публичные места в родной стране, и не употреблять данные выражения самой. Она уже начала воспитательный процесс, предлагая дочери использовать вместо нехорошего слова «дура» более подобающее и поэтическое «демон». Пока благое начинание стопорилось из-за плохой памяти Ланы, но уже наметился явный сдвиг. Теперь вместо простого «дура» в адрес младшей сестры Ирки звучало:
— Дура! Тьфу! Демон!
В свете такой педагогической идеи одним источником фольклора больше, одним меньше, и Надежда Петровна радостно затараторила:
— Вот! Новых балерин к вам привели! Уж возьмите, пожалуйста, Борис Ермолаич!
Тыничкин озорно подмигнул:
— Дорогие дамы! Выполняя ваши желания и капризы, Ален Делон, Жан Марэ и Луи де Фюнес расшиблись бы в лепешку! Для вас все, что угодно, мои несравненные! Сейчас Наталью к вам пришлю… — пообещал он и интеллигентно постучался к мужчинам:
— Мальчики, не пора ли в класс?
В ответ донеслось:
— Ща докурим, Ермолаич!
— Вы еще здесь? — подтолкнул он скульптурную группу к открытой настежь двери. — Вот, пожалуйста, проследуйте сюда. Наталья не задержится, уверяю! Такие прелестницы не должны ждать! Эх! Где мои семнадцать?
И как только мамы с дочками скрылись, дверь мужской раздевалки заголосила от удара. Из всего, позднее сказанного Борисом Ермолаевичем, без ущерба для нежных сердец можно опубликовать только несколько слов и выражений:
— Едрит вашу налево… хореографические задроты! Я вам руководитель или… на заборе?! Ща я вам докурю… в душу..! Дым заклубится… через все… щели! Чтоб через три секунды на станках ваши… были развешаны в первой позиции!!!
— Ланочка, одевай балеточку! Поправь бантик, Милочка! — мамы переодевали девочек, стараясь отвлечься сами и отвлечь детей от доносящихся перлов. Но подружки, искоса поглядывали друг на друга и еле сдерживались, чтоб не прыснуть.
— Ну, что? Будем смотреть? — невысокая аккуратная женщина с большущими, синими глазами оказалась женой Тыничкина. Мазнув взглядом по неказистой Милке и решив, что здесь ловить нечего, она быстро взяла в оборот Лану. Ноги ее завязывались кренделями, задирались во все стороны, а фигурка побывала в позах «кольцо», «мостик» и «морской узел».
— Какой ужас! — прошептала Милкина мама. Она глядела на экзекуцию, приоткрыв один глаз. — Лучше рисование, макраме или игра на балалайке…
— Да брось ты, — откликнулась Надежда Петровна, — хореография выправляет фигуру, что очень важно для девочки.
Минут через десять Тыничкина заключила:
— Неплохо-неплохо! Гимнастикой занимались? — и услышав положительный ответ, заключила:
— То-то я и гляжу: подъем кривой… Ну, ничего! Исправим! Еще не поздно…
— Так берете? — улыбнулась Надежда Петровна.
— Первая репетиция завтра в 16 часов. Без опозданий!
— Ну, слава Богу… Хотя, я думаю, что игра на балалайке… — начала говорить Надежде Петровне Любовь Николаевна, но заметив, что Тыничкина собралась уходить, резко подскочила:
— А тут еще Милочка…
— Милочке похудеть нужно. Потом приходите, — отрезала Наталья Тыничкина.
Стоящие перед глазами картины о балетках, большущей белой пачке и накладных ресницах стали бледнеть, тускнеть и размываться: Мила горько плакала.
Любовь Николаевна немедленно приобрела воинственный вид тореадора и выскочила вслед за Тыничкиной в коридор, хлопнув многострадальной дверью.
— Я без тебя сюда ходить не буду! Век свободы не видать! — клялась Ланка. — Она сама ничего не смыслит в танцах! Эта Тыничкина просто дура! Ой! Тьфу! Демон!
— Что за выражения?! — укоризненно воскликнула мама Ланы. — И сколько раз повторять: забудь это слово!
Лана хотела уточнить какое слово нужно забыть, но в раздевалку влетела Любовь Николаевна, красная как помидор, разгоряченная дебатами и продолжающая возмущаться:
— Макаренки!!! Неужели непонятно, что так делать непедагогично?!
Любовь Николаевна заведовала детским садом и знала не понаслышке, как обращаться с детьми. Полчаса она объясняла со всеми выкладками, экскурсами в историю и сносками на книги по педагогике, что и как она сказала «макаренкам», раскладывала по пунктам основы правильного воспитания и задавала риторические вопросы. Надежда Петровна только и успевала кивать в ответ, полностью и безоговорочно соглашаясь. Девочки же всеми способами пытались встрять в пламенную речь, дабы узнать главное: взяли Милку или нет? И когда задерганная ими Любовь Николаевна наконец крикнула:
— Да! Да! Еще бы они не взяли!!! Отстаньте, дайте взрослым поговорить! — подружки радостно запищали «ура» и запрыгали, держась за руки.
Счастливее этих двух девчушек в тот день, наверное, никого больше не было… Открыт путь к сцене, цветам и поклонникам. Они будут артистками со всеми вытекающими приятными последствиями!!!
***
…Вспоминая тот знаменательный день, Милка стояла у станка и делала растяжку. Положив ногу на станок, она наклонялась к ней и от нее, прогибалась назад и думала, что в детстве все представлялось очень красиво и радужно. А на самом деле, прежде чем выйти на сцену в большущей белой пачке, хлопать накладными ресницами и порхать, как бабочка, нужно ежедневно в течение нескольких лет пахать как лошадь.
— Милка! Милка! — услышала она зловещий шепот и застыла в позе собачки, которая высоко задрала лапу, пристроившись пописать возле столба, и тут же обнаружила прямо перед собой вожделенную кость. — Разогнись, что ли, глухомань! Ермолаич уже минут десять ждет!!!
Лана пыталась шептать, не разжимая губ и демонстративно отвернувшись в противоположную от Милки сторону, дабы не было видно, кто же нарушает так внезапно, аккурат после гневного рыка товарища Тыничкина установившуюся тишину. Ермолаич уже дымился и весь его вид говорил, что скоро произойдет взрыв эмоций и некоторым не повезет. Милка же завязывалась узлом, выполняя у станка растяжку, и не замечала, что весь ансамбль давно стоит по струнке в ожидании речи руководителя.