Страница 12 из 141
Борис Ермолаевич как балетмейстер-постановщик органически не переваривал в своей работе два пункта.
Пункт первый. Если он занимался постановкой нового шедевра, весь коллектив, состоящий из восьмидесяти человек, был обязан вникать в процесс и полностью растворяться в творческой работе вместе со своим руководителем. Тыничкин думает, куда и какой вставить пируэт? Ансамбль изображает коллективные усилия мысли в том же направлении. К шефу пришло вдохновение и он рьяно ставит хореографию такт за тактом? Восемьдесят танцоров, радостные и гордые за балетмейстера, с жаром учат все, что он показывает, даже если новый шедевр является сольным танцем и большинство никогда не будет исполнять его ни на сцене, ни на репетиции.
Пункт второй. Тыничкин был большим любителем красивого. Творческий человек — этим все сказано. Женская половина боялась прибавить лишний килограмм, а мужская — полысеть или выбить зуб.
Наклонившись к опорной ноге и обозревая зал в перевернутом виде, Милка набрела взглядом на разъяренного Ермолаича и поняла, что влетела сегодня по всем перечисленным пунктам.
— Эй, ты! Сама здесь, а жопа в Америке!
«Началось!» — с ужасом подумала она.
В глубоком детстве Милка заболела странной болезнью, названия которой не помнила, да и не хотела помнить. Врачи щедро вкалывали бесчисленное множество уколов, почти добившись полного атрофирования пятой Милкиной точки. Вылечить-то ее вылечили, но побочный эффект в виде лишних килограммов остался. Сей перевес в нормальной жизни не был заметен, но в хореографии, где все танцовщицы словно зубочистки, Мила явно выделялась. Светила медицинской науки советовали подождать до конца пубертатного периода: мол, когда в организме установится нормальный гормональный фон, тогда и будешь ты, Людмила, как спирохета, если уж тебе так хочется… Но по сугубо Милкиному мнению, этот самый пубертат сильно запаздывал со своим окончанием, а вот Тыничкин, вальяжно вышагивая, неотвратимо приближался…
— Я вот о чем кумекаю… Пора тебе, дорогая моя Федюнина, на диету сесть. А то уже и на ушах жир образовался… Вишь, как топорщатся…
Милка наконец разогнулась и, опустив очи долу, затравленно молчала. «На все больные точки надавил, гад… И Андрей, как назло, после болезни первый день заявился. Сейчас наслушается и вообще никогда внимания не обратит!» — сдерживала она выступающие слезы.
— Внимание, моя золотая Федюшкина! Диктую рецепт диеты собственного изобретения: килограмм кислых яблок, бутылка кефира и пачка пургена в день! Запоминай, а лучше — запиши. Эксклюзивно, только тебе секрет выдаю. Потом не только жопа в родные пенаты вернется, но и уши череп полюбят.
Народ похихикивал, закрывая рты руками.
— И еще, разлюбезная моя Федюкова, так как сейчас зима и во дворе «Современника» добрые люди залили горку для детей, я настоятельно тебе предписываю скатываться с нее ежедневно не менее пятидесяти раз. Только там вся мелюзга на подстилках да дощечках, а ты давай без этих излишеств. Самоделкин! — обратился он к танцору, по стечению обстоятельств работающему на домостроительном комбинате. — Два грузовика щебенки с тебя! Вывалишь на горку, чтоб у Федунковой стес был!
Народ перестал зажимать рты руками и ржал в открытую, а Тыничкин, как говорится, «вошел в раж»:
— Растяжку будешь делать во время классического урока, а не когда я ставлю сюиту ко Дню города!!! С Володьки Балабанова пример берешь?
Володя Балабанов давно и прочно занимал высокий пьедестал главной звезды «Современника». Непревзойденный рост под два с половиной метра, за который он приобрел прозвище «Удав», ноги от ушей и офигительная стать делали свое дело: на сцене Володя просто стоял. Этой демонстрации красоты было более чем достаточно. Борис Ермолаевич, как истинный эстет, обожал Балабанова и позволял ему многое, чего бы никогда не позволил никому другому, оправдывая крылатую фразу из уст Раневской: «Красота — это страшная сила!».
У доброго молодца Володи имелось маниакальное хобби. Он мог уже завязывать свои длинные от ушей ноги за этими самыми ушами, достать усами до задницы, свернуться в пять колец, подтверждая свое прозвище, но не успокаивался. Имея законное место в дальнем правом углу зала, там, где обрывалась стальная полая труба, именуемая станком, Володя клал свою длиннющую лапу на тот станок и делал любимую растяжку: ехал с ногой до упора в широкий шпагат, а потом производил обратный процесс, собирая конечности вместе. И так сотни раз, меняя ноги, все три часа, пока длится репетиция.
— Пример с Удава берешь? — продолжал Ермолаич, кинув взор в правый угол зала: Володя с некоторой меланхолией исправно отдавался своей страсти и елозил по станку туда-сюда, туда-сюда.
— Удав! Володенька! — переключился на Балабанова Тыничкин. — Сколько можно насиловать станок?! Ты загляни в трубу! Там же твоих детей миллионы! Я их писк отсюда слышу!
Ансамбль грохнул и повис на станках, где пищали балабановские дети, а сам Володя улыбнулся в свои усы и распластался перед зеркалом в идеальном поперечном шпагате, придирчиво выискивая в собственном отражении только одному ему видимые недочеты. Тыничкин аж сплюнул:
— Колокольчики не прищеми, гуттаперчевый!
«Он явно не на своем месте, — подумала Милка, уже давно забыв про свой позор. — Вместо постановок хореографических композиций и сюит «Родная моя Родина!», «Этот день Победы!» или «Слава КПСС!» ему бы на эстраду податься. К Петросяну. Ага…» — мысленно хихикнула она и, глянув украдкой на смеющегося Андрея, еще раз уверилась, что он сногсшибательно красив. Здесь она была полностью на стороне эстета Тыничкина. Не обладая выдающейся красотой, она любила ее в других, старалась находиться поближе к прекрасному и подбирать соответствующее окружение. Зная, что сама полноватая, с проблемной кожей, реденькими волосиками, в противных очках и, что самое болезненное, торчащими, как у Чебурашки, ушами, ей импонировало, что все ее друзья и подруги — прекрасные «эльфы» И «дюймовочки».
В отношении противоположного пола Мила болела суждением «Пусть я хорошенькая и только, зато этот Аполлон выбрал именно меня!» и уже не раз сталкивалась с ледяным высокомерием красавцев. Но как истинный камикадзе от любви, она снова и снова находила неприступную стену, чтобы в очередной раз с разбегу втемяшиться туда лбом.