Страница 10 из 141
ПОЧТИ ВАСИЛИСА ПРЕМУДРАЯ
«Как в сказке! — восторженно думала Милка. — Сижу в офисе генерального менеджера фешенебельного заграничного отеля!»
Приятное чувство не позволяло переносить такой важный момент неподвижно и спокойно. Она вертелась, как юла, пытаясь разобрать отдельные слова, вылетающие из уст важного иностранного господина, от которого зависит их дальнейшая судьба.
«Чего-то Нонка недовольна… — беспокоилась она. — Слушает невнимательно…»
Милке не терпелось узнать, что же говорит генеральный менеджер, но тот бубнил так быстро, что она не успевала применить те небольшие познания в английском, которые почерпнула со слов Нонны еще в поезде и старательно записала в Ланкин блокнотик с рецептами.
«Значит, так! Займусь английским сегодня же! Не отстану от Нонки! Потом начну превращать себя в нормального человека, настоящую леди. Зарядка каждое утро, мучное, сладкое, жареное не жрать! С первой же зарплаты накуплю нарядов! Вернусь домой полностью преобразившаяся. Меня никто не узнает! Будут удивляться: «Это Милка?! Нет… Это не она! Милка — толстая, прыщавая и ушастая, а эта девушка — просто принцесса!»
Она аж мурашками покрылась, когда представила картину собственного перевоплощения, и радостно подумала, что мама все-таки ошибалась, говоря о танцах как о несерьезном увлечении. Сидела бы она сейчас здесь, если б не занятия хореографией?
***
«Я буду настоящей балериной! Мне выдадут балетки, большущую белую пачку и накладные ресницы!» — радовалась восьмилетняя Мила, шагая рядом со своей мамой, мамой Ланы и самой Ланой по направлению к Дворцу культуры «Современник». Они шли записываться в хореографическую студию при самом знаменитом в городе танцевальном ансамбле с одноименным названием. Весь город знал его участников в лицо, выступления «Современника» можно было увидеть по местному и центральному телевидению, и каждый танцор или танцовщица полумиллионного города мечтали попасть именно туда.
Руководитель ансамбля, именитый Борис Ермолаевич Тыничкин, славился своими зажигательными постановками не только в родном городе, но и за его пределами. «Современник» не раз выезжал с концертами в разные города и области нашей необъятной, а также другие страны социалистического и капиталистического лагерей радовать своим искусством почитателей русского и современного танца. Из-за постоянных заграничных гастролей «Современника». участников и руководителей других самодеятельных ансамблей города съедала жуткая зависть.
Конечно, товарищ Тыничкин был обласкан судьбой не за просто так. Обладая недюжинными организаторскими способностями, огромным талантом балетмейстера и неимоверным чутьем на исполнителей, он достигал всего сам, таранил бюрократические дебри и, как Петр Первый, прорубал окна в Европу. Попасть в «Современник» означало, по крайней мере, одну заграничную поездку в год. Большая голубая мечта советских людей под названием «Заграница» бередила умы и сердца. Отбоя от родителей, с дальним прицелом желающих отдать своих чад в платную хореографическую студию к Тыничкиной Наталье, жене Бориса Ермолаевича, просто не было.
Вот и родительницы Милы и Ланы решили попытать счастья, но случилось так, что проглядели объявление о приеме в газетах и опоздали. Тем не менее они решительно направились на репетицию ансамбля «Современник» в надежде, что сам Тыничкин не откажется посмотреть девочек. Не ждать же целый год до следующего набора!
За Ланку никто не волновался: это чудо с белыми кудряшками и очаровательным личиком имело очень хорошие физические данные благодаря посещению секции художественной гимнастики с шести лет. А вот Милка, страстно желающая стать балериной вместе с Ланкой, вызывала беспокойство: полноватая девчушка в очках на торчащих перпендикулярно голове ушах. Если не примут, как потом объяснять, как успокаивать?
Они поднялись на второй этаж и направились по коридору к двери танцевального класса, как вдруг «врата в таинственный мир искусства» неожиданно распахнулись и оттуда важно выплыл сам товарищ Тыничкин.
Когда-то, наверное, он был красавцем типа Иванов-царевичей из старинных фильмов-сказок, поставленных прославленным мастером Александром Роу. Светлые, вьющиеся волосы, открытая улыбка, хорошее, пропорциональное телосложение. Глядя на «царевича» сейчас, можно было понять, почему все сказки заканчиваются на стадии «сыграли свадьбу и жили долго и счастливо». Волосенки повыпадали, но все еще кудрявились у затылка, улыбка осталась открытой, но уже не такой яркой, а телосложение, некогда пропорциональное, портил брюшной «комок нервов». Но несмотря на приметы уходящего времени, Тыничкин, важно выходящий из танцевального класса, выглядел по-царски: ухоженный, представительный и весь в трудах «аки пчела».
Вот он — заветный шанс! Обе мамы сжали ручонки своих дочерей, чтобы сделать решающий шаг, но Борис Ермолаевич, не замечая никого вокруг, глянул на часы и с разворота, как заправский каратист, эффектно засандалил ногой в первую дверь справа. С диким воем и грохотом она распахнулась, едва не слетев с петель:
— А ну, кривоссачки! Я вам, мокрощелкам, еще и как гребаные куранты работать должен?! Быстро к станку, бля! — и минут пять родительницы остолбенело, а девочки заинтересованно слушали великий и могучий русский язык в таких вариациях, о которых ни одна мама, а уж тем более дочь понятия не имела. Богатейший поток из самых глубин кладезя народной словесности настолько ошеломил, что женщины напрочь забыли, куда и зачем шли.
Танцовщицы прославленного коллектива организованной толпой живенько ломанулись в класс. Тыничкин же, выполнив программу-минимум по ненормативной лексике, собрался было выполнить программу-максимум: мужская половина ансамбля отчаянно ржала в своей раздевалке и, похоже, без пинка от «гребаных» курантов не собиралась к станку.
Борис Ермолаевич, деловито засучивая рукава и вытягивая из джинсов ремень, с хищным взглядом двинулся к следующей двери, но встретился взглядом со скульптурной композицией «Дочки-матери», красиво застывшей в коридоре с выпавшими из орбит глазами.
— Бог мой! — восторженно воскликнул Тыничкин и прижал ремень к сердцу. — Какие прекрасные женщины забрели к нам на огонек! Кто такие? Почему не знаю, не ведаю, не видел и не слышал?
— Мы… Мы уже уходим… Милочка! Нам не сюда! — пролепетала Любовь Николаевна, мама Милы Федяевой, и стала медленно разворачиваться к выходу, волоча за собой дочь, что продолжала пялиться на «царевича» из-под косо сидящих очков.