Страница 61 из 113
— Не возьмут тебя там, не льсти себе.
— Почему это?
— Потому что тебя нельзя запирать в тишине. Ты там либо будешь петь песни, либо научишь монахинь варить ликёр.
Честно говоря, это звучало как вполне достойный карьерный путь, но сейчас было не до того.
Ужин я готовила сама. Лично. Никого не подпуская к форели ближе, чем на длину собственного ножа.
Рыба была прекрасная — серебристая, плотная, с чистыми глазами и запахом холодной реки. Я всегда считала, что по глазам рыбы можно многое понять о мире. Например, насколько он несправедлив, раз такую красоту всё равно приходится готовить.
— Если ты ещё раз погладишь форель по спине, Морвену пора начну ревновать, — заметила Хельга, проходя мимо с подносом.
— Иди режь своё мясо, женщина. Ты ничего не смыслишь в прекрасном.
— Уже режу. Просто хочу понять, с какого момента мне стоит волноваться за короля.
— Очень смешно.
— Я не шучу.
Нет, ну за что мне такая кухня.
Я натёрла форель солью, лимонной цедрой и мелко рубленным розмарином. Добавила немного масла. Совсем чуть-чуть белого перца. Никаких сложных конструкций. Никаких тяжёлых соусов. Только чистый вкус и тонкий, живой аромат. Потому что грешно было прятать такое сокровище под горой специй, как бы я их не любила.
И — да, я пыталась вложить именно то, о чём говорила Лейра.
Вместо бури в душе и полноты чувств, просто ощущение дома. Тихого места, где можно наконец перестать быть сильной, умной, смешной, колючей, правильной. Места, где можно просто сесть рядом и выдохнуть.
Я думала о том, как Морвен держал чашку с чаем обеими руками. О том, как поправил мне шаль, когда нёс на руках. О том, как сидел у моей постели и говорил «не всё равно» своим спокойным голосом так, что у меня внутри всё переворачивалось. О том, как обнимал меня на кухне после разговора о Вирен, осторожно, будто я могла рассыпаться.
Вот это я и вкладывала. Не «люблю до смерти». Не «спасу любой ценой». А «я рядом». И «ты можешь быть рядом». И «здесь не надо держать спину так прямо».
Магия пошла легко. Тихо. Без сияния. Без гула. Просто легла на рыбу тонкой золотистой плёнкой, почти невидимой, и растворилась в ней вся полностью, оставив лишь легкий флер.
Так и надо.
Хельга подошла. Встала рядом, плечо в плечо. Молча потянулась носом.
— Розмарин, — сказала она. — И магия?
— Да, магия дома.
Она помолчала, втянула носом запах. Потом сказала совсем тихо, не глядя на меня:
— Хорошая рыба, девочка.
Это был не комментарий о форели. Я взяла поднос.
Коридор от кухни до малой столовой занимал сорок шагов. Я знала это точно: считала их в первую неделю, когда всё здесь было чужим и каждый камень под ногами казался враждебным. Сорок шагов. Поворот. Ещё десять. Дверь.
Сейчас я шла и думала не о камнях.
Запах замка, соль, холодный камень, чуть дерева от факелов, смешивался с тем, что я несла в руках. Розмарин. Лимон. Масло. В этом было что-то странно домашнее, и я не сразу поняла, что именно, а потом осознала: так пахнет это место с тех пор, как я приехала. Когда кухня работает. Когда я хожу по коридорам и таскаю за собой аромат специй.
Я остановилась у двери.
Она была приоткрыта всего на ладонь. Достаточно, чтобы заметить.
Морвен не мог слышать моих шагов с такого расстояния. И конечно же не стоял у двери. Он просто сидит там сейчас и не закрывает её полностью, Я решила считать это приглашением.
Так что я постояла секунду. Выдохнула, ногой открыла пошире, потому что поднос с рыбой был весьма увесистым. Толкнула дверь плечом и вошла.
Малая столовая встретила меня тишиной, камином и королем во главе стола.
С каждой неделей я всё лучше различала его ожидание. Лицо у него и сейчас могло бы сойти за памятник национальной стойкости. Но вот мелочи выдавали. Мужчина сидел ровно, руки на столе, чашка с водой отодвинута для тарелки. Голова едва уловимо повернута к двери.
Это очень опасная вещь — научиться чувствовать чужое ожидание. Особенно если оно направлено на тебя. Начинаешь привязываться. Совершенно безответственно.
— Добрый вечер, — сказала я, ставя перед ним тарелку.
— Добрый вечер, — ответил он.
Я поставила свою тарелку, сев напротив. Грим лег, как обычно, под столом, положил морду на лапы и смерил нас снисходительным взглядом старого семейного психолога. Его хвост слабо вильнул мне — я тебя вижу, все еще люблю, но мы уже виделись сегодня.
Морвен наклонил голову, посмотрел на рыбу, потом на меня, потом ее попробовал. Замер на несколько секунд.
Я тоже замерла. Сглотнула. Внешне я очень достойно сидела с вилкой в руке и изображала человека, который просто ужинает. Внутри у меня, правда, всё встало на цыпочки.
— Сегодня все как-то легче, — сказал он.
— Рыба сама по себе легче.
— Я не о рыбе.
Я сделала вид, что очень занята лимонной долькой, очень вкусной кислющей лимонной долькой.
— А о чём?
— О тебе. Еда ощущается легче.
Он говорил спокойно, без намёка, без смущения, без этой чудовищной человеческой привычки делать вид, что мы оба не поняли, что он сейчас сказал. В чём и была вся проблема. Морвен был лишён той тонкой лжи, на которой держится половина флирта в мире.
— Я стараюсь быть деликатнее, — пробормотала я.
— Получается.
Пауза.
— Лучше или хуже?
Он задумался. Реально задумался.
— Безопаснее, — сказал наконец. — Но хуже.
Я уткнулась в рыбу.
Господи. Ну вот зачем я спросила. Чего ты Рина не можешь вовремя замолчать.
Ужин шёл тихо. Вообще ни разу не неловко. И даже не натянуто. Наоборот, слишком спокойно. Мы говорили о мелочах: о кладовой, о том, что Каэль теперь проверяет даже мешки с мукой так, будто в них могут спрятаться шпионы; о Берте, которая пообещала лично отравить любого, кто ещё раз сунется в её репу; о том, что Грим, кажется, уже считает кухню своей законной территорией и порыкивает на близнецов с правом хозяина.
Но под этой спокойной болтовнёй, как под крышкой кастрюли, медленно и неотвратимо собирался пар.
Я чувствовала это кожей.
Морвен тоже.
Он ел медленно. И как будто прислушивался, не рыбе, конечно, ко мне, точнее к тому тихому золотистому слою магии, который я вплела в ужин.