Страница 59 из 113
Я прижалась щекой к его плечу. Он был тёплый и пах, как всегда, очень слабо: чистой тканью, воздухом, чем-то древесным. А ещё — этой своей странной личной пустотой, которая в последние недели всё чаще заполнялась чем-то живым. Трудно объяснить. Но я уже научилась это чувствовать.
— Мне жаль, — прошептала я.
Он чуть сильнее сжал руки.
— Тебе не за что извиняться.
— Я не извиняюсь. Я говорю, что мне жаль. Это разные вещи.
Пауза. Морвен прочувствовал мой ответ.
— Спасибо, — сказал он.
И больше ничего не было нужно.
Мы стояли посреди кухни, той самой, где я кричала на укроп, где он варил чудовищный чесночный суп, где светился бульон, где Берта царственно чистила свою репу, и обнимались в тишине, пока Грим сидел рядом и смотрел на нас с тем спокойствием, которое бывает только у собак и старых богов.
Потом Морвен очень тихо сказал:
— Она не сможет больше ничего сделать.
Я отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо.
— Что ты имеешь в виду?
— Вирен переведут под круглосуточную стражу. Всех людей из её круга уберут. Кладовщика допросят ещё раз. Кухня будет под охраной. Больше никто не сможет причинить тебе вред.
Он говорил сухо. Ровно. По-деловому. Но я видела в его глазах холодную королевскую волю. И мне почему-то стало легче. Я почувствовала себя под защитой.
— Хорошо, — сказала я и обняла его еще крепче.
Морвен молча сжал в ответ и не отпустил сразу. Мы стояли в обнимку еще несколько минут. Потом каким-то единым решением осторожно опустили руки и сели как до этого.
Мы пили остывший и не очень вкусный чай, но ни один из нас не пошевелился, чтобы налить новый.
— Рина.
— Да?
— Я боюсь, что, если с тобой что-то случится, я снова останусь там. Один.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чём он.
Там. В пустоте. За стеной. Внутри проклятия.
Сердце у меня сжалось так сильно, что пришлось вдохнуть медленно и глубоко.
— Ты не останешься, — горячо воскликнула я.
— Это обещание?
— Это угроза. Если ты ещё раз посмеешь так думать я разозлюсь, сломаю седьмую ложку о твою голову и потом буду очень долго ругаться.
Он посмотрел на меня. И впервые за весь этот тяжёлый, горький вечер уголок его рта дрогнул. Еле заметно. Но я увидела.
— Семь? — уточнил он.
— Я не веду точную статистику.
— Ведёшь.
— Не сейчас.
Он кивнул. И это была его версия согласия жить дальше.
Когда я наконец вернулась к себе, было далеко за полночь.
Я не стала сразу ложиться. Села за стол, открыла дневник, давно я что-то там не писала, и долго смотрела на чистую страницу.
Потом взяла ручку и вывела:
День 39.
Вирен. Кто мог плохо подумать о тихой милой мачехе?
Я думала, что злюсь. Оказалось, злюсь мало. Гораздо больше хочется пойти и лично объяснить ей, что трогать мою ваниль — это плохая жизненная стратегия.
Морвен сегодня сказал, что боится остаться там, если со мной что-то случится.
Я не знала, что можно разбиться на тысячу кусочков и одновременно стать сильнее. Оказывается, можно.
А еще мы обнимались на кухне.
Я остановилась. Посмотрела на строчку. Перечитала. И дописала ниже:
Это было не как в романах. Никто не рвал одежду, не целовал шею, не клялся под луной. Просто он обнял меня так, будто я самое дорогое сокровище. А сам впервые за долгое время не один.
И мне кажется, это важнее всех романов.
Я подумала ещё немного. Потом дописала:
Теперь он знает, что я рядом.
Теперь я знаю, что он боится потерять именно меня.
И назад дороги нет.
И уже совсем внизу, мелко, почти на полях:
Надо заказать новые ложки.