Страница 58 из 113
— Ты хочешь, чтобы я была рядом?
Пауза. Он явно задумался.
— Нет, — наконец ответил Морвен.
И добавил после секунды:
— Но я хочу прийти потом к тебе.
Ох.
Ну вот почему он так делает? Почему говорит простые вещи таким тоном, что внутри сразу становится мягко, горячо и невозможно?
— Хорошо, — сказала я.
— Ты не должна ждать.
— Я всё равно буду.
Он чуть прищурился. Совсем немного. Почти незаметно. Но это был его вариант удивления.
— Почему?
Я пожала плечами.
— Потому что ты потом всё равно придёшь сюда. Или в столовую. Или просто будешь ходить по замку с лицом человека, который очень не хочет никого убивать, но может передумать. А я не люблю, когда ты так ходишь.
Уголок его рта дрогнул. На полмгновения. Почти ничего, но я увидела.
— Это было наблюдение или забота? — спросил он.
— Это было раздражение.
— Понял.
— И немножко забота.
— Тоже понял.
Да что ж такое.
Я снова уткнулась в петрушку, потому что, если бы посмотрела на него дольше, могла бы начать говорить что-нибудь слишком честное, а кухня, как мы уже поняли, не лучшее место для таких разговоров.
Он ушёл. Я продолжила резать. Хельга молчала минуты две. Потом очень спокойно сказала:
— Если ты ещё раз так врежешь ножом по доске, ты прорубишь стол.
Я посмотрела вниз.
Да. Столешница ощутимо пострадала.
— Прости, — сказала я столу и погладила его. Интересно, так ли вот прямо едет крыша, или нужны еще какие-то симптомы?
— Ему не легче, — буркнула Хельга. — Всем здесь от твоих переживаний один ущерб.
Но в голосе её не было ни злости, ни упрёка. Только усталое, почти материнское ворчание.
Ждать пришлось долго.
Ужин я не смогла подать ни рано, ни поздно. Морвен не пришёл. Прислал через Каэля короткое: «Не ждите.» Я, разумеется, не послушалась. Отнесла наши порции на кухню поела кое-как, убралась, чтобы занять чем-то руки и голову. Потом отмахнулась от Лейры, которая предлагала второй отвар и сон, и заперлась на кухне под предлогом «нужно довести желе». Желе, кстати, было уже идеальным. Но кто кроме меня это знает?
Хельга ушла первой. Потом близнецы. Потом даже Берта, что уже само по себе было дурным знаком, если Берта покинула кухню раньше полуночи, значит, ночь решила быть особенной.
Я осталась одна. Ну, почти.
Грим, конечно, тоже был здесь. Лежал у очага, положив свою большую лохматую голову на лапы, и время от времени открывал один глаз, чтобы убедиться, что я всё ещё на месте и ничего интересного не происходит. У меня было подозрение, что Морвен оставил его в качестве охраны. Мало кто способен справиться с такой собакой, если она защищает своих, а Грим был очень умным и очень преданным.
Интересное произошло, когда часы на кухонной стене пробили одиннадцать.
Дверь открылась. Я подняла голову.
Морвен.
Он вошёл медленно, как человек, у которого в голове слишком много мыслей, а в руках слишком мало способов их удержать.
Лицо было привычно спокойным. Чуть бледнее обычного, может быть. Волосы взъерошены сильнее, чем утром. Камзол расстёгнут у горла. На левом рукаве было едва заметное пятно. Чернила, наверное, или вино. Точно не кровь. Но всё равно выглядело как след тяжёлого вечера.
Грим встал сразу. Подошёл к хозяину. Прижался плечом к его ноге. Морвен машинально положил руку ему на голову и замер на секунду, как будто сам факт собачьей шерсти под пальцами был единственной понятной вещью в этом вечере.
Я молча налила ему чай. Поставила чашку на стол. Мужчина опустился на стул как-то устало и тяжело. Я села напротив. Минуту мы молчали.
Потом он сказал:
— Это была она.
У меня внутри всё опустилось. Тихо. Тяжело.
— Вирен?
Он кивнул.
— Не сама, конечно. Служки. Но приказ шёл от неё. Через старые контакты. Через кладовщика, которого подкупили. Через людей, которых она держала при себе уже давно. Где-то преданность, где-то подкуп.
Я сжала чашку сильнее.
— И проклятие тоже?
Он посмотрел на меня. Зря я, наверное, так в лоб спросила.
— Пока нет прямого признания. Но да. Всё ведёт к ней.
В кухне было очень тихо. Слышно, как в очаге осыпается уголь.
— Она призналась? — спросила я.
— Нет. Она слишком умна для прямых признаний. Но один из служек сломался. Сказал, что приказ был «ослабить повариху, пока не поздно». Его слова.
«Пока не поздно».
Я медленно выдохнула.
— Значит, она знает.
— Что ты важна — да. Насколько важна, вряд ли. Но знает достаточно, чтобы испугаться.
Он произнёс это совершенно ровно. Как будто мы обсуждали чужую войну. И именно это вдруг стало невыносимо.
— Морвен.
— Да?
— Ты сейчас говоришь о том, что твоя мачеха, женщина, которая жила рядом с тобой, которую ты… — я запнулась, потому что слово «любил» было здесь слишком, — женщина, которую ты считал семьёй, возможно, наложила на тебя проклятие, а теперь пытается сломать меня. И ты говоришь об этом так, как будто обсуждаешь урожай брюквы.
Он посмотрел на чашку. Потом на свои руки.
— Я знаю, как это должно ощущаться, — сказал он тихо. — Понимаю умом. Но не могу прожить. Только видеть структуру. Факты. Следствия.
Вот оно. Самое страшное. Человек знал, что его предали, и не мог даже полноценно почувствовать собственную боль. А вовсе не ярость, ледяной гнев или желание отомстить. Пустота.
У меня перехватило горло. Я медленно встала, обошла стол, подошла к мужчине.
Он поднял голову. И я просто обняла его.
И плевать, что он думает по этому поводу, я просто хотела его поддержать так, как могла. Своим теплом, заботой, нежностью наконец. Если он не может чувствовать, я буду делать это за нас обоих.
Морвен замер. И я тоже напряглась.
На долю секунды мне показалось, что я сделала что-то ужасно неправильное. Что сейчас он отстранится, встанет, скажет своим сухим голосом: «Это нецелесообразно, Рина.»
Но он не отстранился. Наоборот.
Очень медленно, неспеша, как будто вспоминая навык, которым не пользовался много лет, он поднял руки и обнял меня в ответ.
Осторожно. Так, будто не был уверен, имеет ли на это право. Так, будто я была из хрусталя и могла рассыпаться.
И вот тут я поняла, когда человек, который шесть лет не чувствовал ничего, обнимает тебя так, словно ты — самое хрупкое существо в мире, выжить после этого эмоционально почти невозможно.