Страница 33 из 113
Глава 9. «Ночной чай (незапланированный)»
Глава 9. «Ночной чай (незапланированный)»
Ивелин уехала.
Красиво, разумеется. Попрощалась с Морвеном: лёгкий реверанс, дипломатическая улыбка, ни одного лишнего слова. Изящно села в карету, которая исчезла за поворотом дороги. Серебристо-лазурные знамёна Эльмора растворились в валькерийском тумане, как сахар в горячем чае. Я выдохнула.
Тарен стоял на стене и смотрел ей вслед. Лицо неподвижное, но пальцы за спиной побелели. Разочарование. Расчёт, не оправдавший себя. Но в его голове уже рождались новые сценарии.
Я почувствовала облегчение: горячее, стыдное, неприличное. И одновременно тревогу, потому что Ивелин предупредила: менталисты не отступают, и, если не через принцессу, они найдут другой путь.
Но в тот день мне было не до менталистов. Потому что свита уехала, замок опустел, и впервые за неделю я могла готовить без оглядки, без масок и без дипломатических банкетов. Просто я, он и наш стол.
Тридцать четвёртый день выдался тихим. За обедом был суп из лесных грибов с розмарином, тридцать две секунды. Морвен ел молча, и в те мгновения, когда его глаза были живыми, он смотрел не на суп, а на меня. С тем особым выражением, которое я научилась читать за эти недели, как повар читает тесто: по мельчайшим признакам, невидимым для непосвящённых.
— Тише стало, — сказал он, когда проклятие закрылось.
— Что тише?
— Замок. Без эльморской свиты. Без Ивелин.
— Вам нравилось погромче?
Он помолчал той самой паузой, в которой подбирал слова, как повар подбирает специи: внимательно, придирчиво, зная, что неправильное слово испортит всё блюдо.
— Мне всё равно. Но вы стали спокойнее. Ваши движения мягче, голос ниже. Вы не ломаете ложки.
Я подавилась хлебом.
— Вы знали про ложки?!
— Каэль доложил. Две дубовые, одна берёзовая. И половник.
— Половник был случайностью!
— Каэль считает, что вы специально его сломали.
— Каэль — предатель!
— Каэль мой капитан стражи. Он обязан докладывать о разрушениях замкового имущества. Ложки попадают в категорию «замковое имущество».
Я уставилась на него. На его лицо: пустое, каменное, абсолютно серьёзное. Ни тени улыбки. Ни намёка.
— Вы издеваетесь, — констатировала я.
— Я просто перечисляю факты.
Его пальцы на ложке чуть сжались так, будто тело вспомнило движение, которое делают, когда сдерживают улыбку. Тело помнило. Лицо — нет.
— Вы точно издеваетесь!
— Возможно, — сказал он. — Теоретически.
Я фыркнула в тарелку и подумала, что, если бы существовала специя «сухой юмор проклятого короля», она стоила бы дороже всего шафрана Эйнары.
На тридцать пятый день я не могла уснуть.
Это случалось всё чаще. Не только от тревоги. И даже не от холода: пять одеял плюс шерстяные носки от Берты («в наше время все вязали»), тёплые, колючие и некрасивые, которые я полюбила сразу, как надела. Я не спала, потому что думала о менталистах и проклятии. О том, что сказала Ивелин: «Если проклятие ослабнет, он станет уязвим.» О том, что говорила Лейра: «Проклятие — паразит, оно сопротивляется.» О Резонансе и как мы настраивались друг на друга, усиливая эффект.
О третьем пути. Пробить стену и построить новую — не из проклятия, а из чего-то другого.
Из чего? Я лежала и смотрела в потолок, а потолок, как обычно, был бесполезен: тёмный, каменный, безразличный.
В конце концов я встала. Накинула мамину шаль, пахнущую домом и лавандой, сунула ноги теплые ботинки и вышла из комнаты.
Валькерхольд ночью был словно из другого мира. Тихий. Факелы через два на третий, тени мягкие и длинные, камень тёплый от дневного жара очагов. Тишина, наполненная дыханием замка, скрипом дерева, далёким шумом моря за стенами.
Я шла на кухню, потому что, когда не могу уснуть, я готовлю. Это мой ритуал, моя медитация, мой способ думать руками, пока голова отдыхает.
Повернула за угол, спустилась по лестнице, открыла дверь и замерла.
На кухне уже был он.
Морвен сидел на табурете у стола в тёмной расстегнутой рубашке, с растрёпанными светлыми волосами. Он впервые выглядел не королем, а просто мужчиной: уставшим, красивым, потерянным мужчиной, который не спал, потому что зачем спать, если нет разницы.
Перед ним на столе лежала раскрытая книга. «Специи южных провинций». С закладками. С пометками на полях.
Он поднял голову и посмотрел на меня: на шаль, на шерстяные носки, на растрёпанные кудри, на лицо без той живости, которую я обычно надевала по утрам, как фартук.
— Рина, — сказал он.
— Морвен, — сказала я.
Тишина. Кухня. Ночь. Двое людей, которые не спали, каждый по своей причине.
— Вы тоже не спите, — заметила я.
— Я редко сплю. Сон не приносит отдыха. Я не чувствую усталости. Тело засыпает, когда исчерпано физически, но разум не отключается.
— Никогда?
— Почти никогда. Иногда на грани сна бывает что-то похожее на тень. Как ваша еда. Мгновение, и пусто.
Он говорил об этом спокойно, ровно, как о погоде. Шесть лет почти без сна, и ровный голос, будто это нормально.
Я молча зашла за стол. Зажгла огонь в малом очаге, поставила чайник, достала мяту, чабрец и мёд. Начала заваривать.
— Что вы делаете? — спросил он.
— Чай. Хотите?
— Я не чувствую вкуса.
— Знаю. Но горячее чувствуете?
Пауза.
— Отчасти. Приглушённо. Как через ткань.
— Тогда возьмите. Просто держите в руках. Горячее через ткань точно лучше, чем ничего.
Я налила две чашки и поставила его перед ним. Он посмотрел на неё, потом взял обеими руками, обхватив большими сильными ладонями маленькую глиняную чашку. И замер.
— Тепло, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я чувствую тепло. Слабо, но чувствую.
Я села напротив, пила свой чай и смотрела, как он держит чашку. Его лицо не менялось, глаза оставались спокойными, но руки жили. Они обнимали чашку бережно, осторожно, как живое существо, как что-то ценное.
— Морвен, расскажите мне о себе. До проклятия.
Он не двигался, не моргал. Смотрел на чашку в своих руках и молчал.
— Зачем? — спросил он наконец.
— Затем, что я кормлю вас три раза каждый день и вкладываю эмоции. Но это мои эмоции, мои воспоминания: моя мама, бабушка, Солирен. А ваши я не знаю. Мне они нужны, чтобы готовить точнее, а не в обобщённое «тепло» и «уют». Понимаете?
— Логично.
Он помолчал, и когда заговорил, голос стал осторожнее. Медленнее. Как у человека, ступающего по тонкому льду и знающего, что под ним вода.