Страница 30 из 113
Глава 8. «Дипломатия женская (без масок)»
Глава 8. «Дипломатия женская (без масок)»
Принцесса Ивелин осталась в Валькерхольде на неделю.
Семь дней. Семь бесконечных, невыносимых, изматывающих дней, на протяжении которых я улыбалась так широко и так часто, что у меня начали болеть скулы. Вы когда-нибудь пробовали улыбаться семь дней подряд, когда внутри всё горит? Не рекомендую. Это как пытаться замесить тесто, когда руки трясутся от злости, результат получается комковатый и несъедобный.
За эту неделю Тарен организовал четыре официальных обеда, два ужина и одну конную прогулку. Морвен ездил верхом безупречно, потому что не чувствовал ни страха, ни усталости, и конечно сидел в седле как влитой. Ивелин ездила верхом изящно, потому что была принцессой. А еще ей ужасно шла оливковая амазонка и кокетливая шляпка с вуялью. Я не ездила верхом никак, и наблюдала из окна кухни, сжимая нож для разделки мяса с несколько избыточной силой. Хельга молча забрала у меня нож. Вероятно, правильно сделала.
За эту неделю я узнала о принцессе Ивелин больше, чем хотела. И, к своему глубочайшему, яростному, несправедливому раздражению, не нашла в ней ни единого изъяна.
Нет, давайте я объясню, почему это было проблемой.
Если бы Ивелин оказалась глупой, я бы легко успокоилась: красивая пустышка, ему будет скучно, проехали. Но Ивелин была умна. Остро, быстро, изящно, как хороший нож. Она говорила на трёх языках, цитировала валькерийских поэтов, которых я сама не читала, и задавала Морвену вопросы о торговой политике, от которых даже Тарен поднимал бровь.
Если бы она оказалась злой, я бы ненавидела её с чистой совестью: змея, он заслуживает лучшего, точка. Но Ивелин не была злой. Она была безупречно, идеально, невыносимо вежливой и приятной в общении. Благодарила слуг по имени. Здоровалась со стражей. Однажды задержалась у дверей кухни, заглянула внутрь и сказала Хельге: «Какой чудесный аромат. Вы настоящие мастера.» Хельга, тридцатилетний ветеран кухонных войн, женщина, которую я ни разу не видела смущённой, покраснела.
Если бы Ивелин была холодной, я бы утешалась: ему и без неё хватает льда. Но она была не холодной, а сдержанной, а это другое. Холодный человек не чувствует. Сдержанный чувствует, но контролирует. Каждый жест, каждая улыбка, каждый взгляд у Ивелин были выверены с точностью аптекарских весов. Идеальная дипломатия. Идеальная маска.
И вот что бесило больше всего: она была добра к Морвену.
Она разговаривала с ним совершенно нормально, не как с больным, не как с чудовищем или политическим инструментом. Задавала вопросы и слушала ответы. Не вздрагивала от его пустых глаз. Не отводила взгляд от его ровного безэмоционального лица. Принимала таким, какой есть. Спокойно, достойно, без ужаса и жалости.
Я почти ненавидела её за это. Ладно, конечно, не ненавидела. Ревновала. А вот себя ненавидела за эту глупую ревность. На каком основании? Он — король, она — принцесса, я — повар. Арифметика проще некуда, и результат был явно не в мою пользу.
Лейра, разумеется, видела всё.
— Ты опять сломала ложку, — сообщила она, заглядывая на кухню на третий день визита.
— Ложка была старая.
— Ложка была дубовая. Ты сломала дубовую ложку голыми руками. Это одновременно впечатляет и пугает. Особенно от крошки повара с милыми веснушками.
— Я просто мешала тесто слишком энергично.
— Ты мешала тесто с лицом убийцы. Торин спрятался за мешок с мукой. Эрик вышел «подышать воздухом» и не вернулся.
— Они трусы.
— Они здравомыслящие люди, которые не хотят оказаться между женщиной и её ревностью.
— Я не ревную!
— Рина. Дорогая. Милая. Послушай. — Лейра насильно посадила меня на высокий стул и села напротив, посмотрев в глаза серьёзно и прямо, без привычных колючек. — Ты ревнуешь. Это нормально. Это понятно. Ты три недели кормишь человека, возвращаешь ему чувства, сидишь с ним за одним столом, слушаешь его голос, смотришь, как его глаза оживают, гаснут, и оживают снова. Ты вложила в него себя: свою магию, свои эмоции, свою ваниль. А теперь приезжает женщина, которая красивее, знатнее, уместнее, и садится рядом с ним. Конечно, ты ревнуешь. Это больно, но это нормально.
Я молчала, потому что Лейра была права. Как всегда.
— Но ты должна понимать одну вещь, — продолжила она, и голос стал жёстче, как отвар, который кипятишь слишком долго. — Ревность отравляет еду. Ты кулинарный маг, твои эмоции в каждом блюде. Если готовишь с ревностью, еда будет горчить. Если готовишь со злостью, будет жечь. Если готовишь с тоской, получится варенье из инжира, но Морвену ты не можешь подавать варенье из инжира три раза в день.
Я вздохнула: глубоко, протяжно, по-валькерийски.
— Что ты предлагаешь?
— Поговори с ней.
— С Ивелин?! Зачем?!
— Затем, что ты три дня ненавидишь женщину, которую не знаешь. Ненавидишь идею — «принцесса, которая может стать его женой». Но ты не знаешь её саму. И пока не узнаешь, твоя ревность будет расти, как тесто на дрожжах, и в какой-то момент убежит.
Кажется, я испортила подругу, она стала разговаривать моими словами.
— Я не хочу с ней общаться, — буркнула я и насупилась.
— Конечно не хочешь. Ненавидеть значительно проще. Но, Рина. Ты мастер. И ты выше этого.
Я посмотрела на Лейру. На её тонкое лицо, с которого сейчас сняли все колючки, и под ними обнаружилась усталая, упрямая нежность, спрятанная так глубоко, что мало кто мог бы её найти.
— Ладно. Поговорю.
— Вот и умница.
— Но, если она окажется ужасной, я имею полное право сломать ещё одну ложку.
— Договорились.
Случай представился на пятый день визита. Ивелин пришла на кухню.
Это был не простой визит, не «позвольте осмотреть ваши владения, мастер Соларис». Она пришла одна, без свиты, без служанок, без дипломатической улыбки. В простом платье, конечно по меркам принцессы, то есть таком, которое стоило больше моей лавки. Ивелин остановилась в дверях и сказала:
— Мастер Соларис? Я хотела поговорить с вами. Если вы не заняты, конечно.
Я месила тесто для хлеба. Обычного хлеба, без магии. Иногда мне нужно было месить что-то простое, чтобы думать. Тесто — лучший собеседник: не спорит, не задаёт вопросов и не приезжает из Эльмора с идеальной причёской.
— Я всегда занята, — ответила я, — но тесто подождёт.
Вытерла руки, указала на табурет. Ивелин посмотрела на него: деревянный, грубый, с пятном от пролитого бульона на сиденье, и села. Спина прямая, осанка королевская, будто табурет с пятном — это трон.