Повар для проклятого короля

— Он предупредил, — сказала я. — Тарен заметил магию. Ивелин заметила, что Морвен ожил. Теперь все знают, что я ключ. А еще мишень.

Каэль кивнул. Без удивления, без паники. Он ожидал этого. Конечно ожидал. Каэль всегда ожидал худшего, потому что в Валькерии худшее имело привычку приходить вовремя.

— Я удвою охрану кухни, — сказал он.

— Каэль, я повар, а не политический заключённый.

— В этом замке, — сказал Каэль с тяжёлым вздохом, тем самым вздохом, который у него означал «я устал объяснять очевидное южанке, но продолжу, потому что мне не всё равно», — разница невелика. Я уже говорил.

Да. Говорил. В первый день. Тысячу лет назад. Когда я стояла на этом самом месте со специями и растерянной улыбкой, и понятия не имела, куда я попала.

Теперь имела. И мне было страшно. По-настоящему страшно, тем тихим, взрослым страхом, который не кричит и не убегает, а садится рядом и говорит: «Привет. Я с тобой теперь. Привыкай.»

— Каэль.

— Что?

— Как, на ваш военный стратегический взгляд, прошёл банкет?

Каэль помолчал. Посмотрел на меня и на его лице, на этой гранитной скале, которую Создатель вырубил из камня и забыл отшлифовать, мелькнуло нечто. Уважение, может быть. Или беспокойство. Или то странное чувство, которое бывает у старшего брата, когда младшая сестра делает что-то невозможно храброе и невозможно глупое одновременно.

— На мой военный стратегический взгляд, — сказал он, — вы выиграли сражение. Но войну только начали.

— Оптимистично.

— Я реалист.

— Вы пессимист, который съел четыре пирожка и притворяется реалистом.

Каэль посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Две секунды. Три. Его лицо дрогнуло. Не улыбка, нет, до улыбки было далеко, как до Солирена, но что-то приблизилось. Что-то тёплое подобралось к краешку его губ и замерло, выжидая.

— Пять, — сказал он.

— Что пять?

— Пять пирожков. Сегодня. Я стащил один с подноса, когда вы не смотрели.

Он произнёс это с невозмутимостью человека, докладывающего о результатах военной операции. Лицо каменное. Голос ровный. Только кончики ушей порозовели, и вот это, это его выдавало, потому что Каэль мог контролировать всё: голос, руки, глаза, челюсть. Но уши жили собственной жизнью. Уши были честными и знали правду.

Я рассмеялась.

Громко. В пустом каменном коридоре, в десять вечера, после банкета на тридцать персон этим своим смехом, от которого морщится нос и дрожат кудри, и на который оборачиваются в солиренских тавернах, потому что он громкий, заразительный и абсолютно некоролевский.

Каэль не засмеялся. Но его уши покраснели окончательно, до самых кончиков. И уголок рта дрогнул, левый, совсем чуть-чуть, на миллиметр, но я видела. Я теперь видела миллиметры. Научилась у Морвена.

И этого было достаточно.

Моя комната. Ночь. Свеча на столе, огонёк мотается на сквозняке. Дневник раскрыт, карандаш в руке, пальцы в мозолях от ножей и ложек. Ноги наконец-то вытянуты. Одеяло натянуто до подбородка. Перчик далеко, в Солирене, на моей подушке, и я скучаю по нему так, что щиплет в носу, но сейчас не об этом.

День 27. Банкет. Семь блюд. Если бы банкеты оценивались, как бои (а Каэль, кажется, считает, что они оцениваются именно так), то счёт был бы семь к одному в нашу пользу.

Морвен: тридцать четыре секунды. При всех. И… стол «наш».

Итого: война началась. Настоящая, не понарошку, не метафорическая.

У них армии, дипломатия, магия.

У меня ваниль. Знаете что? Я ставлю на ваниль.

Спокойной ночи, дневник. Завтра новый день. Новый завтрак. Новые секунды