Страница 22 из 113
Открыла крышку, и запах ударил в нос как кулак, как поцелуй, как всё сразу. Инжир. Сладкий, густой, тягучий — запах южного лета. Запах бабушкиного сада, маленького, заросшего, с кривым инжирным деревом у забора, которое плодоносило каждый август. Бабушка варила из инжира варенье медленно, на маленьком огне, помешивая деревянной ложкой и напевая что-то старое, безымянное. Я сидела рядом на табуретке, болтала ногами, и запах: сладкий, фруктовый, карамельный обволакивал, как одеяло.
Бабушка умерла, когда мне было четырнадцать. Но запах остался. И рецепт остался. Его теперь варила мама, и тётя Марна варила, и вот теперь банка была здесь. В холодном каменном замке на другом конце мира.
Я взяла ложку, зачерпнула, попробовала.
И всё вернулось. Бабушкин сад, август, жара. Инжир: спелый, тёплый, лопающийся в руках. Бабушкин голос: «Не ешь сырой, живот заболит.» И я, конечно, ем сырой, и живот болит, и бабушка ворчит и мажет мне живот каким-то пахучим маслом, и всё сразу становится хорошо.
Я сидела на кухне на полу, ела варенье ложкой из банки и плакала. Опять.
— Вот значит, как, — раздался голос от двери.
Лейра. Привалилась плечом к косяку, скрестила руки на груди. Лицо привычно колючее, но глаза мягкие. Мягкие по стандартам Лейры означало «не убивающие на месте, а просто слегка ранящие».
— Я не плачу, — сказала я.
— Ты плачешь.
— Это аллергия.
— Ты сидишь на полу, ешь варенье из банки ложкой и рыдаешь. Это не аллергия, Рина. Это тоска по дому.
Возразить было нечего, потому что именно так оно и было. Трёхнедельная, копившаяся тоска, которая сегодня прорвалась письмом, банкой варенья, запахом инжира.
Лейра подошла и села рядом, прямо на каменный пол, подоткнув юбку. Молча. Не обнимала, не утешала, не говорила «всё будет хорошо», потому что Лейра не врала. Просто села рядом. И этого было достаточно.
Мы сидели на полу: травница и повариха. И молчали. Потом Лейра протянула руку. Я дала ей ложку. Она зачерпнула варенье, попробовала. Её брови поднялись.
— Это что?
— Инжир. Бабушкин рецепт. Мама прислала.
— Это невероятно. Как ты… Нет, это же не магия. Это просто варенье.
— Просто варенье. Без магии. Инжир, сахар, лимон и любовь. Бабушкин рецепт.
— Бабушкин рецепт, — повторила Лейра. И замолчала. И я заметила, что она тоже моргает часто и быстро.
— Лейра? У тебя была бабушка?
Долгая, тяжёлая пауза.
— Была. Она тоже готовила. Не варенье только, отвар. Из диких трав. Горький, мерзкий, пахнущий как…
— Обувь тролля?
Лейра фыркнула, неожиданно очень тепло.
— Хуже. Обувь тролля — это комплимент. Бабушкин отвар пах как внутренность обуви тролля. Но лечил от всего. Я его ненавидела и пила каждый день. Потому что бабушка.
— Потому что бабушка, — повторила я.
Мы посмотрели друг на друга. Две женщины с бабушками: одна южная, другая северная. Одна — варенье, другая — отвар. Разные, как специи из разных концов мира. И одинаковые.
— Лейра, ты моя подруга. Ты в курсе?
— Нет. Я твой лечащий маг. Это профессиональные отношения.
— Ты моя подруга, которая сидит со мной на полу и ест варенье ложкой из банки.
— Это диагностическая процедура. Я проверяю качество продукта.
— Ты берёшь вторую ложку.
— Продукт требует повторной проверки.
Я рассмеялась сквозь слёзы, сквозь сопли. И Лейра улыбнулась. По-настоящему, широко и открыто. И стала внезапно просто нереально красивой. На три секунды. Потом убрала улыбку обратно, спрятала, заперла на замок, колючки вернула на место. Но я видела. И запомнила.
Мы доели банку в тишине. Тишина была тёплой, сладкой, инжирной.
После обеда, который прошёл штатно: рагу с розмарином, тридцать секунд, Морвен снова смотрел на меня дольше, чем на еду. Я решила сварить варенье.
Своё, из инжира. Не бабушкино, его больше не было, банка пуста, и это ощущалось как маленькая утрата. Своё. По тому же рецепту, с теми же пропорциями, но моими руками, моим теплом, на этой северной кухне, где три недели назад стояли три горшка со специями, и ничего больше.
Инжир Каэль нашёл сушёный, привозной, из южных торговых поставок. Не тот вкус, конечно, но сойдёт. Замочить, размягчить, добавить воды, лимонного сока и варить. Медленно, на маленьком огне, помешивая деревянной ложкой и напевая что-то старое, бабушкино.
Хельга стояла рядом и наблюдала.
— Это не для короля? — спросила она.
— Нет. Для меня.
— Зачем?
— Затем, что иногда повару нужно готовить для себя. Не для кого-то, а просто для себя. Чтобы вспомнить, кто ты, откуда и зачем. Потому что если я забуду, кто я, то не смогу готовить для него. Кулинарная магия питается эмоциями, Хельга, а эмоции питаются жизнью. Моя жизнь — это инжир, Солирен, бабушка и мама. Если я это потеряю, я потеряю всё.
Хельга молчала. Потом ушла и вернулась через десять минут с мешочком.
— Что это?
— Сухие ягоды. Северные. Морошка. Мы варим из них… нечто. Не варенье, не то слово. Но похоже. Моя мать варила.
Я открыла мешочек, понюхала: кисло, терпко, с горчинкой. Незнакомо, но живо.
— Покажете? — спросила я.
Хельга кивнула. И впервые за три недели встала рядом со мной у плиты. Плечом к плечу. Два повара, две кухни, юг и север. Мы варили каждая своё: инжир — сладкий, тягучий, южный; морошка — кислая, терпкая, северная. Запахи смешивались, переплетались, спорили друг с другом и находили баланс. Как мы.
Берта сидела в углу и впервые за всё время не чистила репу. Она смотрела на нас, на плиту, на два котелка рядом, и улыбалась. Морщинистой, стариковской, настоящей улыбкой.
— Вот так, — пробормотала она. — Вот так и надо. Две поварихи у плиты. Как в старые времена. Как при королеве Алисии. Тогда тоже варили вместе.
У меня защипало в носу. Нет, в третий раз за день не буду. Точно не буду. Ни за что.
Ладно, может, одну слезинку. Маленькую. В инжирное варенье. Оно от этого только лучше.
Вечером того же дня, после ужина (суп с тыквой и шафраном, двадцать пять секунд) я шла к себе и столкнулась с Каэлем в коридоре. Это был не обычный Каэль. У этого было лицо, которое я привыкла видеть, когда он сообщал новости, которые ему самому не нравились. Такое лицо бывает у скалы, которой сообщили, что на неё сейчас упадёт другая скала.
— Рина. Нужно поговорить.
Мы зашли в малый кабинет: каменная комната с камином, столом и двумя стульями, где Каэль иногда работал с бумагами.
— Что случилось? — спросила я, потому что по лицу мужчины явно случилось.