Страница 21 из 113
Глава 6. «Варенье из инжира (тоскующее)»
Глава 6. «Варенье из инжира (тоскующее)»
Письмо от мамы пришло на двадцать первый день.
Тонкий конверт из желтоватой бумаги: южной, лёгкой, пахнущей солнцем и чернилами. Брен принёс его с утренней почтой и протянул мне молча, аккуратно, как будто знал, что внутри что-то хрупкое.
Я узнала мамин почерк с трёх шагов. Мелкий, аккуратный, с завитушками на заглавных буквах. Она всегда писала так, словно каждая буква — маленький подарок. Когда я была маленькой, мне казалось, что мамин почерк красивее любой книги. Сейчас я думала то же самое, только теперь от него ещё щипало глаза.
Я села на кровать, открыла конверт и развернула письмо.
«Солнышко моё, деньги получила. Плакала. Ты глупая, упрямая, невозможная девочка, и я тебя люблю больше жизни.
Целитель говорит, курс можно начать на следующей неделе. Настоящий курс, не тот, что мы могли себе позволить. Полный. Он говорит, есть шанс. Хороший шанс. Я стараюсь не надеяться слишком сильно, но ты же знаешь свою мать, я надеюсь. Всегда надеюсь. Это у нас семейное.
Как ты там? Тепло ли тебе? Ешь ли нормально? (Я знаю, что ты забываешь есть, когда работаешь. Не ври мне, Рина Соларис. Я твоя мать. Я всё знаю.)
Перчик скучает. Он спит на твоей подушке и воет по утрам. Тётя Марна говорит, что он невыносим. Я думаю, он просто тоскует. Как и я.
Тётя Марна передаёт привет и банку инжирного варенья. Банку я положила в посылку, которую отправляю с этим письмом. Варенье бабушкино, по старому рецепту. Я знаю, что ты и сама умеешь, но это другое. Это домашнее. Это наше.
Возвращайся, солнышко. Когда сможешь. Когда закончишь то, что начала. Я жду.
Мама.
P.S. Мирон передаёт привет. Говорит, без тебя Пряная улица стала тише. Он врёт. Там всё так же шумно. Но ему нравится думать, что без тебя тише.»
Я прочитала письмо. Перечитала. Ещё раз.
И на третий раз, на словах «возвращайся, солнышко», меня накрыло.
Не слезами, целым штормом. Солёным, горячим, безобразным штормом, от которого нос распух, глаза покраснели, а подушка промокла насквозь за три минуты. Я ревела не элегантно, не тихо, не «одинокая слеза скатилась по щеке». Я ревела как ребёнок, как человек, который три недели был сильным, весёлым, решительным, профессиональным, и вдруг получил письмо от мамы, и внутри всё, что он держал, сломалось.
Тоска по дому. Вот что это было. Тоска настоящая, физическая, такая, которая не в голове, а прямо в теле. В животе, в груди, в горле, которое сжимается и не даёт дышать. Тоска по солнцу, которого я не видела двадцать один день. По теплу, которого здесь нет. По запаху каштанов на Пряной улице. По маминому голосу, а не буквам на бумаге. По Перчику: рыжему, толстому, наглому, который спит на моей подушке и воет по утрам, потому что скучает. По всему, что было моим, и от чего я уехала. За четыреста крон. За пустые глаза короля. За семнадцать секунд осторожной улыбки.
Я плакала двадцать минут.
Потом умылась, посмотрела в зеркало. На меня смотрела опухшая, красноносая, зарёванная девица с грязными разводами на щеках. Веснушки побледнели, они всегда бледнели, когда я плакала, как будто прятались от моего горя. Волосы торчали хуже обычного.
— Ладно, — сказала я зеркалу. — Хватит, Соларис. Ты мастер. Ты профессионал. У тебя завтрак через час, и, если ты придёшь с такой физиономией, Морвен спросит «что случилось», а ты не сможешь объяснить, потому что «я получила письмо от мамы и рыдала двадцать минут». Это не то, что говорят тёмному королю за овсяной кашей.
Зеркало промолчало. Я натянула чистый фартук, перехватила волосы лентой (бесполезно — три пряди тут же вылезли) и пошла на кухню. По дороге нашла посылку в коридоре: маленькую, обёрнутую в ткань. Внутри банка. Стеклянная, с деревянной крышкой, с наклейкой маминым почерком: «Инжирное варенье. Бабушкин рецепт.»
Я прижала банку к груди, как сокровище. Как последний кусочек дома, который можно подержать в руках.
Завтрак прошёл нормально. То есть я притворялась, что нормально: подала Морвену кашу с корицей и мёдом, сидела напротив, ела свою кашу, улыбалась.
Улыбка, видимо, получилась не очень убедительной, потому что Морвен на пятнадцатой секунде эффекта, когда его глаза были живыми, посмотрел на меня и сказал:
— Вы плакали.
— Нет.
— Ваши глаза красные. Нос опухший. Голос ниже на полтона. Вы плакали, и это было недавно.
Вот за что я ненавидела его наблюдательность. И за что одновременно… ну. Совсем другое чувство, которое я отказывалась признавать.
— Письмо от мамы, — сказала я коротко.
— Плохие новости?
— Нет. Хорошие. Лечение начинается, деньги дошли, всё хорошо.
— Тогда почему?
— Потому что хорошие новости от мамы, когда ты далеко от мамы, это тоже больно, Морвен. Это радость и тоска одновременно. Как розмарин. Помните? Память. Красивая, тёплая, и всё равно болит.
Проклятие закрылось, глаза погасли, лицо застыло. Но через несколько секунд, уже из пустоты, он сказал:
— Я помню, как болит розмарин. Теоретически.
— Теоретически — это не то же самое.
— Нет. Но это всё, что у меня есть.
Тишина. Каша. Грим вздыхал и тыкался мне в ногу сильнее обычного, сочувствовал.
— Ешьте, — сказала я. — Каша остывает.
Он ел, и я ела, и молчала. Впервые за три недели просто молчала, потому что слов не было. Все ушли в слёзы, утром, на подушку.
Морвен, разумеется, заметил.
— Вы молчите, — сказал он.
— Да.
— Это непривычно.
— Вам мешает?
— Нет. Но ваше молчание громче, чем ваши слова. Если это имеет смысл.
Я посмотрела на него: красивое пустое лицо, внимательные глаза. Он не чувствовал тоску, но замечал, что она есть. И это, по какой-то безумной, нелогичной причине, помогало.
— Спасибо, — сказала я.
— За что?
— За то, что заметили.
— Это наблюдение, не…
— Я знаю. Не комплимент. Наблюдение. Но спасибо.
Он склонил голову своим привычным жестом и не ответил. Но мне показалось, что кончики его пальцев, лежавших на столе, на мгновение сдвинулись в мою сторону. На сантиметр. Может, на полсантиметра. Может, мне показалось. А может, и нет.
После завтрака я зашла на кухню, обнаружила, что там никого нет, и достала банку.