Страница 15 из 113
Тарен положил документы, поклонился, бросил на меня взгляд (быстрый, оценивающий, как бросают взгляд на шахматную доску, определяя, какая фигура стоит на пути) и вышел.
Дверь закрылась. Я выдохнула.
— Я ему не понравилась, — сказала я.
— Тарен оценивает полезность. Вы пока не вписываетесь в его расчёты.
— И это плохо?
— Это зависит от того, во что он вас впишет.
Я посмотрела на дверь, за которой исчез Тарен. Потом на Морвена. Потом на свой пудинг. Пудинг, по крайней мере, не смотрел на меня как на шахматную фигуру.
— Ешьте, — сказала я Морвену. — Мятный пудинг лучше всего тёплым.
Морвен ел пудинг. Двадцать пять секунд ясности. Его глаза стали чётче, острее, и он посмотрел на меня осмысленным взглядом, который я научилась ловить, как ловят солнечные зайчики в пасмурный день.
— Мята, — сказал он. — Прохладная. Чистая. Как... утренний воздух?
— Да! — я подпрыгнула на стуле. — Да, именно! Утренний воздух, после дождя, когда всё свежее!
Он чуть склонил голову. Глаза ещё были живые, ещё несколько секунд.
— Вы радуетесь.
— Ну конечно я радуюсь! Вы только что описали вкус! Первый раз! Своими словами!
Он смотрел на меня. И мне показалось, может быть, наверное, скорее всего нет, но может быть... что уголок его рта дрогнул. Тот самый уголок. На тот самый миллиметр.
А потом проклятие захлопнулось, и свет в его глазах погас. Как задули свечу. Раз, и пустота.
— Вы сказали «утренний воздух», — проговорила я тихо. — Это было правильно. Это было точно. Вы можете, Морвен.
— Я уже не помню, что сказал, — ответил он ровным голосом. — Вернее я помню, что говорил. Но не помню, что чувствовал, когда говорил.
Я сидела, и улыбка на моём лице застыла, как застывает крем, который передержали на холоде. Потому что это и была самая жестокая часть проклятия. Не то, что он не чувствует. А то, что он помнит, что чувствовал. Три секунды назад. И не может вернуться к этому ощущению. Каждый раз. Каждый приём пищи. Вспышка, и темнота. Вспышка, и темнота.
Как жить так? Как он живёт так шесть лет?
Я убрала тарелки. Молча. Морвен смотрел в окно. Грим спал.
По дороге на кухню я столкнулась с женщиной, которую раньше не видела.
Она стояла в конце коридора, у высокого окна. Немолодая, лет пятидесяти, может чуть старше, красивая увядающей, холодной красотой. Тёмные волосы с серебром, прямая спина, платье дорогое, тёмно-зелёное, с серебряной вышивкой. Она смотрела в окно и, казалось, не замечала меня.
Но это было не так. По тому, как чуть дрогнули её пальцы, лежавшие на подоконнике. По тому, как её плечи стали чуть ровнее. Она знала, что я иду. Она ждала.
Грим, шедший за мной, остановился. Не залаял, не зарычал. Просто встал. Шерсть на загривке поднялась, медленно, как трава под ветром. И он смотрел на эту женщину молча, не мигая, и в его янтарных глазах было что-то, от чего мне захотелось отступить на шаг.
— Добрый день, — сказала я, потому что молчать было неуютнее, чем заговорить.
Женщина повернулась. Улыбнулась. Улыбка была безупречной: тёплой, приветливой, материнской.
— Вы, должно быть, мастер Соларис? Наша кулинарная волшебница с юга. Я столько о вас слышала. — Она протянула руку, тонкую, белую, с одним-единственным серебряным кольцом. — Леди Вирен. Вдовствующая королева. Мачеха Его Величества.
Я пожала её руку и склонила голову. Пальцы были холодные. Не прохладные, не свежие. Холодные. Как мясо из ледника.
— Очень приятно, леди Вирен.
— Мне говорили, ваша еда творит чудеса. Что Морвен даже стал есть с удовольствием. Это так радует. Он так давно... мы все так переживаем за него.
Каждое слово правильное. Каждая интонация на месте. Заботливая мачеха, которая переживает за пасынка. Безупречно.
Грим глухо зарычал. Низко, утробно, еле слышно. Я положила руку ему на загривок. Шерсть стояла дыбом.
— Спасибо, леди Вирен. Я стараюсь.
— Я уверена. Ну, не буду задерживать. Вас ждёт кухня.
Она снова улыбнулась, кивнула и ушла. Шаги мягкие, почти бесшумные. Запах остался: что-то цветочное, сладкое, густое. Из тех запахов, которые не выветриваются.
Я стояла в коридоре, и рука всё ещё лежала на загривке Грима. Пёс дрожал. Не от холода, или страха. От чего-то, чему я не знала названия, но чему доверяла больше, чем безупречной улыбке вдовствующей королевы.
— Что скажешь, Грим? — спросила я тихо.
Грим смотрел в сторону, куда ушла леди Вирен. И молчал. Но шерсть на загривке не опускалась.
На кухне я нашла Хельгу и спросила, стараясь звучать как можно небрежнее:
— Хельга, расскажи мне о леди Вирен?
Хельга перестала месить тесто. Посмотрела на меня. На Грима, который втиснулся в кухню и сел у моих ног.
— Вдова старого короля. Вторая жена. Мачеха Морвена.
— И какая она?
— Заботливая, — сказала Хельга. И замолчала. Долго, выразительно. Потом добавила, вернувшись к тесту: — Очень заботливая.
Она произнесла «заботливая» так, как я произносила «сушёный укроп». С тем же количеством скрытого отвращения и профессионального неодобрения.
Я не стала расспрашивать дальше. Потому что Хельга не из тех, кого можно додавить. И потому что Грим, мой новый мохнатый друг, уже сказал мне всё, что нужно.
Дневник. День 14.
Совместные завтраки продолжаются. Морвен описал вкус мяты: «утренний воздух». Прогресс. Огромный прогресс. Хочу прыгать и кричать. Не прыгаю. Не кричу. Записываю.
Встретила леди Вирен. Мачеха. Улыбается как ангел. Грим от неё дрожит.
Тарен смотрит на меня как на помеху.
Морвен ночами читает о специях.
Грим спит у моей двери.
Я в порядке. Полностью. Совершенно. В полном порядке.
Перечитала предыдущую запись. Зачеркнула «у меня сердце делает что-то странное». Вписала «нужно больше корицы». Потом зачеркнула «нужно больше корицы» и вписала «сердце». Потом зачеркнула всё и нарисовала ступку с пестиком.
Четырнадцать дней. Четырнадцать дней я тут. Осталось сто шестьдесят шесть или около того. Вполне возможно, что за это время я разберусь с проклятием, с меню, с поставками корицы и с собственной головой.
Ладно, с головой вряд ли. Но с корицей точно.