Повар для проклятого короля

На следующее утро на столе стояла третья миска. Для Грима.

Я не стала спрашивать, кто распорядился. Это было и так понятно.

На двенадцатый день, за обедом, я осмелилась на эксперимент.

Не с едой, с разговором.

Морвен ел телятину с розмарином (тридцать секунд, стабильно) и молчал. Я ела свой обед, обычный, без магии, и собиралась с духом.

— Морвен.

— Да?

— Расскажите мне о специях.

Он поднял глаза.

— О специях?

— Каэль упомянул, что вы читаете в библиотеке по ночам книги о специях.

Пауза. Я ждала. Морвен положил вилку, и мне показалось (а может, не показалось), что его плечи напряглись.

— Каэль слишком много рассказывает.

— Каэль рассказывает ровно столько, сколько нужно, чтобы я могла делать свою работу. Так что? Специи?

— Что именно вы хотите узнать?

— Зачем? Зачем вы читаете о специях, если не можете почувствовать ни одну из них?

Долгое молчание. Грим под столом шумно почесал ухо задней лапой.

— Потому что я помню, что они существуют, — сказал Морвен наконец. — Я помню, что еда имела вкус. Что специи его меняли. Я не помню, как, но помню что. И если я не могу чувствовать, я могу хотя бы знать.

Он говорил это ровно, без эмоций, как всегда. Но слова были... Я не знаю, как объяснить. Как будто кто-то играл мелодию на расстроенном инструменте. Ноты правильные, звук мёртвый, но мелодия всё равно пробивается. Если слушать внимательно.

— Вы знаете, что кориандр и кинза, это одно растение, — сказала я.

— Кориандр, семена. Кинза, листья.

— А что ещё знаете?

— Что шафран самая дорогая специя в мире. Что его собирают вручную, по три рыльца с каждого цветка. Что для одного грамма нужно сто пятьдесят цветков. Что он используется в кулинарной магии как проводник радости.

Он говорил это с интонацией учебника. Но он это знал. Он сидел ночами в библиотеке и читал о шафране. О корице. О ванили. О вещах, которые мог понять только теоретически, как слепой, изучающий теорию цвета.

— Шафран — это не «проводник радости», — сказала я. — Вернее, это тоже. Но это больше. Знаете, как бывает: ты выходишь утром на улицу, и первый снег, и ты ловишь снежинки ртом, и внутри всё звенит? Вот это шафран. Не концепция радости. Сама радость. Живая, звонкая, вкусная.

Морвен слушал неподвижно. Его каша остывала.

— А корица?

— Корица — это дом. Воскресное утро, мама печёт булочки, ты просыпаешься от запаха и ещё до того, как открыла глаза, уже счастлива. Корица — это обещание, что будет тепло, что будет сладко, что всё хорошо.

— Розмарин?

— Память. Красивая тоска. Как старая песня, которую пела бабушка. Ты знаешь, что то время прошло, но воспоминание греет, как угли в камине, когда огонь уже потух.

Тишина. Морвен смотрел на меня, и я понимала, что он пытается. Не почувствовать, этого он не мог. Вспомнить. Приложить мои слова к чему-то, что осталось в его памяти. Как подносят осколок к разбитой вазе, проверяя, подходит ли.

— А ваниль? — спросил он.

И тут я покраснела. Потому что ваниль. Потому что ваниль — это тепло кожи, близость, «ты не один». И рассказывать об этом человеку, который сидит напротив тебя и смотрит на тебя своими серо-голубыми замёрзшими глазами, это совсем не то же самое, что рассказывать о корице.

— Ваниль, — сказала я и откашлялась, — это... ну... тоже тепло. Но другое. Не камин, а... присутствие. Когда кто-то рядом, и тебе от этого хорошо. Вот.

Содержательно, Рина. Очень содержательно. На мастерском экзамене за такое описание тебя бы попросили пересдать.

— Ваш голос изменился, — сказал Морвен.

— Нет.

— Повысился на тон. И вы покраснели.

— Это от камина.

— Камин за вашей спиной.

— Значит, от камина за моей спиной! Он очень горячий! Ешьте кашу, Морвен, она остывает!

Он ел. Я ела. Грим вздыхал. И молчание между нами было другим, не пустым, не натянутым. Густым, как хороший соус. С привкусом корицы, шафрана и ванили, о которой мне точно не стоило рассказывать.

Дневник:

День 12. Совместные приёмы пищи, четвёртый день. Эффект стабильно на 5-8 секунд дольше, когда я рядом. Лейра говорит, это Резонанс. Наши магические Сути усиливают друг друга при контакте. Ремесленник плюс стихийник, редкое сочетание. Буду изучать.

Морвен читает о специях по ночам.

Я идиотка.

Нет, правда. Полная, конченная идиотка. Потому что я сижу напротив этого человека три раза в день, и каждый раз, когда он говорит что-нибудь своим ровным мёртвым голосом, у меня...

Нет. Не буду писать. Не буду.

Нужно заказать ещё корицы. Много корицы. Сосредоточиться на корице.

На четырнадцатый день всё чуть не пошло к демонам из-за пудинга.

Нет, пудинг был отличный. Рисовый, с мёдом и мятой, нежность и ясность ума в одной тарелке. Проблема была не в пудинге. Проблема сидела напротив меня в лице советника Тарена, который вошёл в столовую без стука.

Я о Тарене знала мало. Главный советник короля. Каэль упоминал его мельком, без подробностей. Лейра, когда я спросила, поморщилась и сказала: «Умный. Опасный. Не злой, что хуже.» Я тогда не поняла, почему «не злой» хуже. Теперь поняла.

Тарен был невысокий, сухой, лет пятидесяти, с аккуратной серебристой бородкой и глазами, которые улыбались, когда рот не улыбался. Или, наоборот. Его лицо работало по частям, и каждая часть врала отдельно.

Он вошёл, увидел меня за столом напротив короля, увидел Грима у моих ног, увидел два прибора, два стакана, корзинку с хлебом (мой хлеб, свежий, утренний, на который у Морвена не было ни единой реакции, но я всё равно пекла, потому что завтрак без хлеба не завтрак).

— Ваше Величество, — сказал Тарен. Голос мягкий, обходительный, как масло, в которое забыли положить соль. — Я не знал, что у вас гостья.

— Мастер Соларис обедает со мной, — сказал Морвен ровно. — У вас вопрос, Тарен?

— Документы на подпись. Торговое соглашение с Кайратом. Ничего срочного, я могу подождать, пока вы... закончите.

Он произнёс «закончите» с микропаузой перед словом. Крошечной, едва уловимой. Но я уловила. Он не сказал «закончите обедать». Он сказал «закончите» и оставил пустоту, в которую можно было вложить что угодно. «Закончите играть в дом.» «Закончите этот спектакль.» «Закончите тратить время на повариху.»

Морвен, разумеется, ничего не заметил. Или заметил и ему было всё равно. Или заметил и не показал. С ним поди разбери.

— Оставьте на столе, — сказал он. — Я подпишу после обеда.