Страница 101 из 113
Он доел этот кусок хлеба, как другие люди пьют дорогое вино — медленно, с закрытыми глазами, пропуская каждый глоток через всё тело. И в этот момент я впервые по-настоящему осознала: он не просто вернулся. Он заново родился.
Холод окна.
Морвен всегда стоял у окна. Привычка, когда не чувствуешь ничего, нужно хотя бы на что-то смотреть. Но раньше окно было просто стеклом. Картинкой, за которой была чужая, недоступная ему жизнь.
Теперь он подошёл к нему, прижался лбом к стеклу и резко поддался назад.
— Холодное, — сказал он. С таким лицом, будто стекло его укусило.
— Это Валькерия, — сообщила я очевидный факт, улыбаясь. — Тут всё холодное. Кроме меня.
— И кроме супа.
— И кроме супа. Да.
Он снова прижался лбом к стеклу. На этот раз не отдёрнулся. Стоял и чувствовал: холод, гладкость, то, как стекло запотевает от его дыхания. Маленькое чудо, доступное каждому ребёнку. Недоступное ему шесть лет.
Я отвернулась. Потому что смотреть на это было как на рождение, слишком личное, слишком настоящее.
Шерсть Грима.
Это стало ритуалом. Каждый вечер, после ужина, Морвен садился в кресло у камина и гладил Грима. Перебирая густую шерсть пальцами: медленно, сосредоточенно, как будто составлял список ощущений. Тут жёсткая, тут мягче, тут пушистый, тёплый, невесомый подшёрсток.
Грим лежал и блаженствовал. Его хвост стучал по полу мерно, ровно, как метроном, глаза закрывались, а тело расслаблялось, превращаясь из собаки в меховой коврик.
Однажды, глядя на это, я тихо спросила:
— Как ты его сейчас ощущаешь?
Морвен не поднял головы. Продолжал гладить. Его движения были точными, уверенными, полными тихой благодарности.
— Тёплый. Живой. Когда дышит, мех поднимается и опускается. Уютный.
Пауза.
— Я помнил. Шесть лет. Помнил, что он мягкий и теплый. Но память — это слово, ощущения ушли. А теперь вернулись. И знаешь, Рина, это так прекрасно, просто ощущать его шерсть под пальцами.
Запах моих волос.
Это случилось на восьмой день, совершенно неожиданно. Я стояла у плиты, помешивая рагу. Просто, без магии, мясо с овощами. И не слышала, как мужчина вошёл. Морвен двигался бесшумно, это была привычка человека, который шесть лет не ощущал собственного тела. Ноги ступали ровно, точно, без лишних звуков.
Он остановился за моей спиной. Близко. Я почувствовала его тёплое, ровное присутствие через связь раньше, чем услышала физически. Но не обернулась, потому что знала: если обернусь, он отступит. А мне этого совершенно не хотелось.
И тогда он наклонился. Чуть-чуть. И вдохнул.
Мои волосы. Мои безумные, непослушные, вечно лезущие в лицо кудри, пахнущие розмарином, корицей, немного дымом и совсем чуть-чуть ванилью, потому что ваниль из моих волос не вымывалась, кажется, никогда.
— Рина, — сказал он очень тихо, у самого моего уха.
— М? — Я очень старалась, чтобы голос не дрогнул. Получалось плохо.
— Ты пахнешь вкусно.
— Прямо так?
— Да. Кухней и домом.
— И как? Всё ещё твое любимое «хорошо»?
Рагу булькало на плите, а я стояла с ложкой в руке и боялась пошевелиться. А Морвен молчал.
— Нет, — сказал он наконец. — Не «хорошо». Другое слово. Я его ещё не нашёл, но найду.
Он выпрямился и вышел. Я стояла у плиты с ложкой в руке и горящими щеками и думала: если я сейчас упаду в обморок, рагу пригорит, и это будет самый глупый повод для кулинарной катастрофы в истории Валькерхольда.
Рагу не пригорело.
И смех.
Это было на девятый день.
Мы ужинали. Обычный ужин, ничего особенного: рыба с овощами, хлеб, компот из местных ягод, которые Хельга собирала на склонах и которые были кислыми, но после варки с мёдом становились очень вкусными.
Я рассказывала ему о своей первой попытке испечь хлеб в Гильдии. Мне было четырнадцать. Хлеб буквально взорвался. Я положила слишком много дрожжей и слишком мало терпения, и потом еще бухнула здоровую дозу магии. Тесто поднялось выше формы, выперло крышку и разлетелось по потолку. Мастер Гвидо, сухой, строгий старик, который не улыбался, кажется, с рождения, стоял посреди кухни в белом тесте с головы до ног и молчал. Две минуты. Потом сказал: «Соларис. Чтобы завтра потолок блестел. И магию надо контролировать лучше».
Я рассказывала это, размахивая руками, изображая тесто и мастера Гвидо, собственный ужас. И где-то на фразе «мастер Гвидо снял тесто с брови и посмотрел на него с таким выражением, будто оно задолжало ему денег» Морвен…засмеялся.
Тихо, коротко, как человек, который разучился и вспоминает заново. Звук был хриплым, немного неуклюжим, как первый аккорд на расстроенной гитаре. Но это был настоящий и живой смех. Когда Каэль рассказывал про него, я так завидовала, что меня не было рядом. Но вот же он, я слышу его сама.
Я замолчала. Посреди предложения. Он тоже. И посмотрел на меня. На его лице было выражение, которое я буду помнить до конца жизни: чистое, искреннее удивление человека, который обнаружил, что умеет летать.
— Я… — начал он.
— Ты засмеялся, — прошептала я.
— Да, — сказал он. И добавил тихо: — Из-за тебя.
Мы смотрели друг на друга через стол, заставленный тарелками и свечами. И связь между нами, такая тёплая, ровная, живая, гудела.
— Расскажи ещё, — попросил он.
— Что?
— Что-нибудь. Про тесто или Гильдию. Про твою маму, южный рынок. Что угодно. Просто — говори.
Я и говорила. Всё, что приходило в голову. Про маму и её булочки. Про рынок в Солирене, где торговцы кричат так громко, что чайки обижаются и улетают. Про свою первую кулинарную победу — яблочный пирог, который заставил мастера Гвидо сказать «приемлемо», и это было равнозначно стоячей овации. Про бабушку, которая учила меня месить тесто и говорила: «Тесто чувствует руки. Злые руки — жёсткий хлеб. Добрые руки — мягкий».
Я говорила, а он слушал. И время от времени его рот подрагивал, а глаза были живыми.
Свечи на столе оплыли, оставив лужицы воска. Грим у камина перестал вздыхать и просто замер, положив морду на лапы. Тишина стала как остывающий карамельный соус: тяжёлой, сладкой, тягучей.
Морвен плавно встал и обошёл стол, остановившись рядом с моим стулом.
— Рина, — сказал он тихо.
Я подняла голову. Его пальцы коснулись моей щеки. Большой палец медленно провёл по скуле, задержался у виска, и через связь я почувствовала, как его дыхание стало чуть глубже.
— Ты дрожишь, — заметил он.
— Не от страха, — выдохнула я.
— Я знаю.