Страница 32 из 57
Например, ненависть ко мне и бредовая уверенность в том, что всего его неприятности и провалы обусловлено исключительно тем, что у меня глаз тяжелый и душа темная.
— Ты специально так говоришь, чтобы я не волновалась? — просипела она.
— Я просто хотела узнать в курсе ты его проблем или нет. Вы же общаетесь.
— Не в курсе! И я не понимаю, почему он не позвонил, не сказал!
Я тоже не понимала, поэтому поставила мысленную галочку — попросить Наталью особенно тщательно проверить все, что связано с болезнью Михаила. Любой человек, если попавший с сети коварной болезни и прошедший по грани, потянулся бы к близким, а Миша нет.
Может, конечно, он не хотел, чтобы любимая доченька видела его в разбитом состоянии, но… Не знаю, что за «но» но оно вполне могло быть. Бывший муж благополучно вышел из категории людей, которым я безоговорочно верила и в чьей порядочности не сомневалась.
— Я ему сейчас позвоню, узнаю все, — бросила дочь и отключилась.
Я положила телефон перед собой и, постукивая пальцами по столу, смотрела на погасший экран.
Не знала, значит…
Радоваться этому или напрягаться еще больше? Пока не понятно.
Перезвонила она мне ровно через десять минут. Вся такая взволнованная, вздрюченная, нервная, что аж заикалась:
— Позвонила ему. Пообщались. С речью все в порядке у него. Говорит рука плохо слушается, и нога как ватная.
— Я тебе так и сказала.
Кира меня как будто не слушала и продолжала фанатично тараторить:
— Мам! Его лечить надо…
Что-то у меня в желудке неприятно похолодело.
— …У тебя есть знакомые врачи хорошие? Позвони им, скажи, что дело срочное и очень серьезное. Я тоже всех знакомых на уши подниму. Пусть пройдет все возможные обследования. Вдруг те врачи, у которых он сейчас наблюдается что-то просмотрели или вообще делают не так…
Она взволнованно пыхтела в трубку, а я морщилась и потирала лоб.
— …Или может заграницу его отвезти? Правда он сопротивляться будет, как всегда. Ты же знаешь. Но я думаю, что коллективно мы его убедит в необходимости обследования.
Она как будто не понимала, как звучали со стороны ее слова. Как будто забыла, что мы с ее отцом в разводе, причем далеко не в хороших отношениях. И что я уже не тот человек, который должен его в чем-то убеждать и, взяв за руку, водить по врачам.
— Мам! Ты заснула что ли? Чего молчишь?!
— Задумалась.
— Что делать-то будем?
— Ничего. Он взрослый мужчина, который сам справится со своими проблемами.
— Мама! Ты чего говоришь-то? Мы семья.
— Мы не семья. Он сам так решил.
— Ну ошибся! С кем не бывает.
Я ее понимаю. Кира всегда была папочкиной дочкой. Всегда любила своего отца больше, чем меня, но это уже перебор.
— Он тебе сказал, зачем мы встречались? — спросила я, чувствуя, как начинает болеть голова, — твой отец подал на алименты.
— В каком смысле?
— В прямом, Кирочка. В прямом. Он хочет, чтобы я платила ему алименты, потому что он нетрудоспособен.
— Ты, наверняка, опять что-то не так поняла.
Ну, конечно, я же тупая как пробка. Мне что-то говорить бесполезно, со мной только картинками можно общаться.
Я сфоткала повестку и отправила ей в одном из мессенджеров.
— Посмотри.
Она пошла смотреть, и пауза затянулась. Раздавалась какая-та возня, пыхтение, но ни одного разумного слова.
— Ну что? — я наконец не выдержала, — посмотрела?
— Посмотрела.
— И что думаешь по этому поводу?
Она попыхтела еще немного, явно не находя логичных аргументов для объяснения поведения своего драгоценного отца, но не сдалась:
— Мне кажется, это он от страха.
— Что, прости?
— Испугался. Шутка ли, инсульт! Вот и выкинул фокус, чтобы внимание твое привлечь.
— Теперь это так называется? Выкинул фокус?
— Просто погорячился на нервной почве. Хотел привлечь твое внимание. Я уверена, что он отзовет свою претензию.
Ох, девочка, плохо ты знаешь своего отца.
— Ему просто надо дать время. Остынет, поймет.
Своим временем просто так разбрасываться я больше не собиралась.
— Думаешь? — спросила, не скрывая сарказма.
Однако дочь его не заметила и выдала:
— Конечно. К больному человеку надо иметь снисхождение. И вообще, мам, хватит уже. Его домой забирать надо, а то мало ли еще где начудит.
— Куда забирать? — не поняла я, — ко мне что ли?
— Ну, а куда же еще? Ему помощь нужна. Как он там с одной рукой одевается? Есть готовит? И вообще себя в быту обслуживает? А если вдруг упадет, кто его поднимать будет? Ему же тяжело очень, ты должна понять…
— Кира! — рявкнула я так, что сама чуть не оглохла, — я ничего ему не должна. И никуда не собираюсь его поднимать. Это больше не мои проблемы.
К счастью. Да, именно так. К счастью!
— Мама! Это же мой отец. Твой муж.
Кажется, дочь решила, что Мишина болезнь — это достаточный повод чтобы свести нас вместе, даже если для этого мне придется переломать всю свою новую жизнь. Подумаешь, ерунда какая.
— Очнись! Мы развелись. И если ему нужен присмотр и уход, то это уже не ко мне. Пусть обращается к Оксане или к кому там еще. Не ко мне.
— Какая Оксана? Она наверняка дура набитая. А ты лучше всех знаешь, что ему можно есть, а что нет. Все его бытовые привычки и потребности. Что он любит.
— Мне не интересны его потребности, как бы ты ни жаждала обратного. Помощь ему нужна? Так забери его к себе.
— Ты издеваешься? — тут же встала в позу дочь, — У меня муж, ребенок, семья. А ты…
— А я одна и поэтому должна по щелчку пальцев поскакать в прислугу к бывшему мужу?
— Я так не говорила, — сконфузилась она.
— Нет, Кира. Ты именно так и сказала. Ты хочешь, чтобы я забыла обо всем, запихала свою гордость и достоинство куда подальше и снова превратилась в удобное приспособление для обслуживания твоего папеньки. Так вот, говорю тебе прямым текстом и последний раз. Мы с Михаилом разошлись. Между нами все кончено, и я не собираюсь снова в это погружаться, — чеканила я, едва справляясь с гневом, а дочь возмущённо вякала в трубку, не успевая вставить ни слова, — и вообще, если тебе это интересно, у меня уже есть другой мужчина.
Зачем я это ляпнула — сама не пойму. Но поведение дочери меня так взбесило, что я полностью потеряла связь со здравым смыслом.
Это додуматься надо было! После того, что он устроил, сказать, что я должна забрать его обратно. Для присмотра и ухода, потому что не справляется бедолажка.