Осколок

Молчун внимательно разглядывал мох. Он отошёл чуть в сторону к скоплению мшистых бугров и кинжалом надрезал податливое чёрное покрывало, оглушительно чихнул от поднявшейся в спёртый воздух пыли. Под мхом обнаружился иссохший труп в кольчужной рубахе с нашивкой на рукаве. Его рука тянулась в сторону.

Молчун взрезал мох на соседнем холме и откинул покров. Тот оказался гораздо плотнее и толще, едва поддавался стали.

В свете факела россыпью блеснули мелкие рубины на рукояти старого кинжала. Оружие торчало из груди высохшего трупа. Кольчуги на нём не было, лишь кожаная куртка, распахнутая на впалой груди, и большой, позеленевший от времени кулон причудливой формы на цепи. Тело покрывали мутные пятна истёртых, едва различимых татуировок. Лысый череп злобно скалился сквозь свалявшуюся пыльную паутину длинной растрёпанной бороды.

Молчун пристально смотрел на старое оружие, столь щедро изукрашенное драгоценными камнями. Хорошо сохранилось, даже отлично, и наверняка стоит немалых денег. Придвигаясь ближе, он замер оттого, что оружие едва заметно дёрнулось.

– Задел, наверное, да и факел… – еле слышно пробормотал человек.

Усмехнувшись, Молчун резко придвинулся совсем близко и потянулся к оружию. Осторожно стряхнул костистую руку с кинжала и, сжав тёплую, чуть подрагивавшую рукоять, выдернул оружие. В ушах зашумела кровь, и подкатила тошнота.

– Тёплый? Почему он тёплый? – только и успел прошептать Молчун в недоумении, когда раздался противный шелест, и с бороды трупа с хрипом слетело облачко пыли.

* * *

Далур решительно углублялся во тьму. В голове раздавались приглушённые отголоски чьих-то фраз. Хотелось побыть одному, хотя бы несколько минут.

«Чего ты ждал, когда попёрся сюда? Пустой породой был – пустой породой и подохнешь. Решил спасти Карагаза с его племенем? От чего? И главное, как? Они все убежали отсюда столетия назад. Бежали воины не чета тебе, бракованной поделке. Рунобойцы бежали. Что ты собрался сделать здесь? Тебя остановил первый же обвалившийся мост, и ты уже готов скулить, сжавшись в комок. Тебе так страшно, одиноко… Так надеешься найти новый дом, где над тобой не будут смеяться? Вместо этого ты пришёл в темноту и ходишь едва не по костям мёртвых достойных дварфов, павших неведомо от чего».

– Пустой породой и подохнешь, – вторил внутренний голос.

Далур остановился в проулке между двух домов и опёрся на стену. Кулаки мягко ткнулись в мох.

«Молчун и Арди добры ко мне. Но что они знают о дварфах? О наших традициях и чести? Есть пятна, которые не смыть! Зачем они пошли со мной? Помочь селянам? В них больше смелости, чем во мне. Я всех подвёл… Подведу и их. И себя».

– Ты подвёл! Не знают ничего! Убей их, чтобы они не могли рассказать о твоём позоре! – злобно шипело в голове Далура.

На дварфа навалилась волна тошноты и слабости. Сердце с нарастающим грохотом билось где-то в ушах.

– Берегись! – раздался испуганный крик Молчуна.

Дварф сильно мотнул головой, чтобы прогнать подкатившую дурноту. К тошноте добавилась головная боль, и рассудок вновь заполнился сотней озлобленных шепотков. Они проклинали, насмехались, грозили и повелевали. Шуршащий хор, подобно песчаной буре, накрывал дварфа, вытесняя его волю и наполняя страхом и ледяным бешенством.

По мху перед его глазами расползались малахитовые вспышки. Далур оттолкнулся от стены и с размаху отвесил себе пощёчину, вновь разбивая едва зажившие губы.

Рот быстро наполнился кровью, заменив противный привкус солью и железом. Но всё же голова прояснилась, и дварф нетвёрдо побежал туда, где на стене, пульсирующей малахитом, плясал неверный свет факелов.

Сил едва хватало, чтобы отрывать отяжелевшие ноги от пола. Боевой топор тянул вниз, и Далур боялся его выронить. Ощущение полного бессилия и смертельной усталости накрыло тяжёлой волной. Но он, как мог быстро, бежал вперёд, хрипло дыша и отплёвывая густую слюну пополам с кровью.

Когда он выскочил на площадь, то увидел, что его спутники сгрудились возле шипящих на полу факелов и вяло отбиваются от наседающих на них мертвецов. Из темноты, волоча ноги и неуклюже размахивая ржавым оружием, появлялись всё новые противники.

Площадь наполнилась множеством шорохов, доносившихся из темноты.

Дварф остановился как вкопанный и не находил в себе сил пошевелиться. Он лишь лихорадочно обшаривал глазами площадь и старался не упасть на толстый моховой ковёр от усталости.

* * *

Чёрно-малахитовые лохмотья вездесущего мха свисали с тварей, словно лоскуты кожи. Руки сжимали давно уже непригодные для боя мечи и топоры, мертвецы неумело размахивали ими.

Одир и Молчун неуклюже управлялись оружием. Как подростки, которые впервые схватились в рукопашную на тренировке тяжеленными учебными болванками. Движения, вялые и заторможенные, вязли в густом и душном воздухе подземелья.

Арди с видимым усилием натянула тетиву до уха и с нескольких шагов пустила стрелу в пыльный надтреснутый череп. Та с глухим стуком влетела в глазницу, раскрошив ветхие кости, и вылетела из затылка. Труп качнулся и, промедлив мгновение, продолжил брести вперёд, шаркая задубевшими плесневыми сапогами.

– Надо достать того, с кулоном, – прохрипел Молчун и закашлялся, едва не пропустив медленный, но увесистый удар ржавой болванкой, некогда бывшей мечом. Едва восстановив дыхание, он добавил: – Вот этим ножом! Они встали, когда я его вытащил!

В десятке шагов за костяными телами в ржавых кольчугах стояла фигура, что-то едва слышно бормоча шелестящим голосом. Иссохшее тело каждую секунду наливалось энергией и жизнью. Сгорбленные костистые плечи расправлялись и округлялись. Руки из двух тонких палок, обтянутых пергаментом жёлтой кожи, становились сильными и мускулистыми.

* * *

Молчун раздробил дубиной череп одному из нападавших и, перехватив кинжал левой рукой, побежал к мёртвому колдуну. За спиной запоздало прошипел меч неугомонного трупа.

Покрытые плесенью глаза уставились на мужчину. Губы колдуна ритмично что-то произносили, и свет медальона пульсировал в такт словам.

Через пять шагов Молчун закачался и упал на колени, его вырвало кровью. Упираясь дрожащими руками прямо в багровую лужу перед собой, Молчун поднял голову, но уже ничего не видел. В ушах ревели водопады, по щекам текло что-то горячее и влажное.