Осколок

– Говорят, – не обращая никакого внимания на мужчину, продолжил старик, – кодапи – это и есть лес. А огонь для леса – самое страшное. Быть может, кодапи смотрит сейчас на тебя и ждёт, что же в нём перевесит, страх перед огнём или ненависть к нему. Возьмёт верх страх – и ты спокойно просидишь тут до утра, ничегошеньки с тобой не сделается, ну разве что до ветру придётся ходить прямо здесь. – Старик каркающе посмеялся, или это в кронах подала голос невидимая птица. – А вот если возьмёт верх ненависть…

Мужчина затравленно огляделся, словно чернеющий вокруг лес мог дать ему укрытие от того, что этот самый лес олицетворяло. Паника поднималась всё выше, она уже щекотала шею, грозясь вот-вот отключить все мысли.

– …тогда тебе уже ничто не поможет, и ты можешь надеяться только на быструю смерть.

– Мне?! А как же ты? Нас же здесь двое! – воскликнул мужчина дрожащим голосом и осёкся.

Он был у костра один. О ещё недавнем присутствии старика напоминала только парующая кукса, на грубо обтёсанных боках которой плясали тени, да закопчённый котелок. Мужчина хотел что-то прокричать, но слова застряли в горле шершавым комком, перекрыли его, словно ручей плотиной, остро стало не хватать воздуха.

Человек шарахнулся прочь, чтобы оставить слабеющий костёр между собой и всё ещё пляшущим на рябой луже огоньком, но освещённого круга покинуть не решился. Вместо этого принялся прохаживаться туда-сюда, стараясь успокоиться. Плащ полетел на землю, не до конца просохший, он больше тянул тепло, нежели грел, руки судорожно рвали ворот рубахи, будто это могло как-то помочь вдохнуть холодный лесной воздух.

Лес. Лес. Лес.

Слово крутилось в голове, вытесняя все мысли, в ритм ему раскатисто бухало сердце. В сущности, ему нечего бояться. Он в этом лесу впервые, навредить ему ещё не успел. Полная и безоговорочная вера в реальность кодапи крепко засела в голове. Но проклятый старик был прав, кто знает, чего ждать от древнего и непонятного существа. Человек твёрдо решил, что останется у костра до утра. Сама мысль, что надо идти в темноту, сводила с ума. Он прошёлся вдоль границы света, стараясь унять галопирующее сердце.

Выдохнуть. Унять страх. Стряхнуть с разума оцепенение. Успокоиться – первое, что нужно сделать, это просто успокоиться. Может, дед и правда подмешал что в напиток, а потом довёл нового знакомца до такого состояния своими россказнями. Так испугаться какого-то блика в луже, немыслимо.

Вся выстроенная цепочка размышлений с почти слышимым в голове звоном лопнула, как только взгляд наткнулся на густо чернеющую в корнях обугленного пня лужу.

Человек прыгнул вперёд, прежде чем успел что-то подумать или же услышать. Он, скорее, почувствовал лёгкое движение воздуха, не в последнюю очередь благодаря ещё влажной, липнувшей к телу рубахе. Уже после того, как выставленные руки разъехались по напитанной влагой земле и он уткнулся лицом в жирное водянистое месиво, ушей достиг стон. Звук одновременно походил на скрип и на скрежет. Спустя мгновение раздался глухой удар, особенно оглушительный в ночной тиши, и мужчину подбросило. Выплёвывая попавшую в рот грязь и стараясь стряхнуть с век налипший лесной сор, он обернулся и принялся усердно работать ногами, стараясь отползти как можно дальше от того места, где секунду назад плясало живое пламя.

Теперь там был только густой удушающий дым, среди которого едва угадывался силуэт упавшего дерева. Из-под разметавшейся кроны задушенно и жалко шипел костёр.

Лес погрузился в темноту. Влажный воздух стал настолько густым, что, кроме с каждой секундой затихающего шипения углей и буханья крови в ушах, никаких звуков больше не осталось. Мужчина упёрся спиной во что-то, но всё равно продолжал судорожно месить ногами раскисшую землю, словно это могло хоть как-то помочь сдвинуть препятствие.

Дым танцевал в темноте, безостановочно колыхался и сгущался то здесь, то там. Глаза жгло, горло горело, из груди рвался кашель. Мужчина отрывисто дышал, шаря взглядом по ежесекундно меняющейся завесе, пока не наткнулся на что-то неправильное, что-то плотное – чего избегал и дым, и снова начавшийся дождь. Неподвижное очертание, при взгляде на которое сердце пропустило удар, а когда застучало снова в ритм, в голове зазвучало настойчивое: «Беги, беги, беги, беги».

Что-то животное овладело им, участие головы и принятие решений больше не требовалось. В себя человек начал приходить прямо на бегу, инстинктивно прикрывая глаза и лицо от нещадно хлещущих ветвей. Он не мог сказать, сколько он бежал. Но было темно, внутренний голос не затихал, а ощущение, что нечто настигает, не покидало. Лёгкие горели, но из-за бега на пределе сил, или от дыма, или от всего сразу – было решительно непонятно.

Рука всё ещё судорожно стискивала топорище, заплечный мешок, как и плащ, остался неизвестно где. Сквозь шум в ушах и рваные хрипы, которые теперь заменяли дыхание, человек услышал бой барабанов.

Или показалось? Кому в дебрях придёт в голову отбивать какой-то ритм? Да и откуда тут взяться тому, кому подобное могло взбрести в голову? Разве что этому проклятому старику, но не мог же он опередить, да ещё и с барабаном.

Сзади резко и пронзительно заскрипела древесина, и человек рванул в сторону. Его будто затянуло в водоворот, земля, небо и стороны света перестали существовать, осталась лишь кружащая темнота, острая боль и жар, плавно перетекающий в озноб и обратно. Вскоре глаза начали различать жирных червей, копошащихся в отливающей красным хвое. Едва справившись с подкатившей тошнотой, человек внезапно понял, что он стоит на карачках, а это – его собственные пальцы, роющие густую по осени лесную подстилку.

Но откуда здесь красный цвет?

Словно отвечая на его вопрос, онемевшая щека отозвалась острой болью, а с кончика носа сорвалась очередная крупная капля крови, коей уже скопилось на земле достаточно. Тяжело оттолкнувшись, он завалился на бок, а затем улёгся на спину. Темнота снова закружила, и на сей раз унять тошноту удалось лишь чудом. Над головой что-то безостановочно мельтешило, постепенно замедляясь. Вскоре это что-то замедлилось настолько, что стала различима толстая ветка со свежим сломом на конце.

Человек потянулся к лицу, чтобы ощупать его. Щека опять отозвалась болью, правый глаз заплыл настолько, что почти закрылся, а пальцы размазали по лицу липкую кровь. Но глаз вроде цел, лишь под ним – от виска до переносицы – пролегла болезненная сечёная рана.

Долбанулся о сук!