Осколок

– А коли ты, как и я, просто уставший путник, то проходи к огню, здесь и теплее, и суше. Я тут листочков да ягод последних нарвал, сейчас горяченького отвара попьём, ароматный, ух! Вот согреешься, и жизнь милее покажется. Но если ты хочешь провести ночь в темноте, сырости и холоде, не смею настаивать, только уж не обижайся, попрошу или туда, или сюда. Не люблю, знаешь ли, когда над душой стоят, а ещё меньше люблю, когда из кустов подглядывают.

Человек продолжал стоять, замерев. Откуда незнакомец узнал о нём? Ведь подошёл почти бесшумно, да и привыкшие к свету костра глаза не смогли бы различить кого-либо в темноте лесной ночи.

Глупо продолжать прятаться, когда тебя уже нашли. Мужчина поправил топор у пояса и с громким шуршанием раздвинул мокрые ветки, чтобы освободить себе дорогу к костру.

– Вот и славно! А то ишь, удумал, из темноты пялиться.

Человек осторожно перешагнул через большую, ещё свежую валежину, скинул осточертевший и стёрший плечи почти до крови мешок и уселся у огня. Боль в спине сменилась блаженной расслабленностью, а ломота теперь воспринималась с облегчением.

– Ух, спасибо. Место у костра – это всё, что мне сейчас нужно. – Он выставил к огню трясущиеся от усталости и холода ладони, с любопытством поглядывая на незнакомца напротив. – Промозглая ночка, а?

– Как и должно, поздней-то осенью.

Незнакомец оказался стариком. Худое лицо, неровно заросшее неряшливой и клочкастой бородой, живые, сверкающие хитринкой глаза. Или отблески костра так шалят? Человек немного расслабился: уж с таким, если что, он сладит. Если только дед не подмешал что-то в отвар, но с чего бы? Себе же готовил.

– Меня зовут… – начал было человек, но дед вскинул тонкую пятнистую руку и прервал его.

– Э, нет, плохая ночка, чтобы имена произносить. Давай без этого. Нас тут двое, ну если людей считать, уж как-нибудь пойму, что ко мне обращаешься. Да и ты, думаю, сообразишь, коль я с тобой заговорю.

Мужчина уткнулся взглядом в огонь. Чудной дед. Да и ладно, костёр от этого меньше греть не станет и в лесу воды не убавится. Старик продолжал что-то помешивать в котелке, пока путник наслаждался тем, как отступает дрожь, ногти теряют синюшный оттенок, а над плащом поднимается пар. Скоро сухой будет, а там ещё теплее станет.

Когда тишина стала постепенно тяготить, раздался голос деда:

– Держи. – Он протягивал парующую деревянную куксу.

Человек с благодарностью принял.

– Сидишь, поди, думаешь, нарвался в лесу на деда с дурью.

– То, что в твоей голове, покуда это мне не вредит, меня не касается, почтенный. Верь во что тебе угодно.

Кисловатый и чуть пряный аромат, исходивший от посуды, сводил с ума, и человек отхлебнул, несмотря на то, что жидкость была явно очень горячей. Нёбо обожгло, и раскалённый поток устремился внутрь тела, распространяя тепло. Боль слегка отрезвила, и прежде, чем сделать следующий глоточек, он осторожно подул.

– Угодно, да… – Старик пожевал губами. – Но вот вопрос, ты как думаешь, я верю в то, во что верю, потому что старый? Или я старый, потому что верю в то, во что верю? – Незнакомец словно уловил, как внутренне напрягся мужчина, и продолжил: – Да не пугайся, это я так, разговор поддержать. По человеческому голосу соскучился, да и ночку оно скоротать помогает. Ты пей, пей. Времени до рассвета ещё предостаточно, успеем языки почесать.

Мужчина спохватился. Сел к чужому костру, угостился горячим взваром, а взамен ничего и не предложил. Сноровисто вытащил из мешка подмокшие сухари (последние, и что промокли – даже хорошо, хоть получится прожевать) и вяленое мясо.

– Угостись и ты. Уж чем богат.

Старик степенно кивнул, взял протянутый сухарь, проигнорировав мясо, и принялся его сосредоточенно посасывать.

Ничто так не улучшает настроение, как хоть и скудный, но ужин и хоть и суровое, но убежище после трудного дня. И ничто так не убаюкивает. Спать захотелось сильно, но прежде надо высушить одежду.

Мужчина стряхнул дремоту и нарушил затянувшееся молчание.

– Почтенный, а всё же кого ты имел в виду, когда сказал, что нас тут двое, если только людей считать? Кто может услышать наши имена здесь, кроме птиц?

– А тебе того мало? – В темноте хлопнули крылья, и дед лукаво улыбнулся. – Птица – она тоже может быть чьей-то. Но ты прав, имел в виду я не птиц. – Дед придвинулся чуть ближе, заговорчески склонил голову и шепнул, поглядывая по сторонам: – Кодапи.

Что-то шевельнулось в памяти человека. Словцо казалось знакомым, хотя он и не мог его вспомнить. В костре громко щёлкнула мокрая ветка, взметнулись искры, огонь притух, враз потеряв половину своей силы, а темнота вокруг дрогнула, словно кружила возле них, медленно сжимая кольцо. Наваждение продлилось не дольше одного удара сердца. Человек шумно выдохнул и дёрнул плечами.

Нагоняет дед жути. В ночном лесу и история про кузнечика на солнечном лугу покажется страшной.

Старик снова взялся за ветку и стал помешивать в котелке, предварительно бросив туда горсть чего-то. Продолжать рассказ он, похоже, и не собирался, будто одно это слово было исчерпывающим.

– Прости, почтенный, мою настойчивость, но не мог бы рассказать подробнее? Слово кажется знакомым, но припомнить не могу.

– Так ты сказкой обзовёшь.

– А если и обзову? От рассказа хуже не станет. Ты сам говорил, времени до рассвета предостаточно.

– Как тебе рассказать, чтобы ты поверил? – Старик пригладил редкие клочковатые волосы. – Его редко встретишь. Слишком редко. Можно жизнь прожить в его лесу и не узнать о нём. Из тех, кто сталкивался с кодапи, лишь треть что-то почуяла. Из той трети – треть что-то заметила. А уж тех, кто понял, что именно их насторожило и с кем они столкнулись, встретить ещё тяжелее, чем самого кодапи.

– Удивительно, что о нём вообще кто-то слышал, с такой-то скрытностью!

– С таким не шутят и зря воздух не трясут. – Глаза старика неожиданно зло блеснули, но спустя миг он снова принял добродушно-лукавый вид. – Хотя тебе, может, и полезно будет послушать. Может, и поверишь. Хочешь знать, кто такой кодапи? – Старик глубоко вдохнул и буднично ответил: – Я не знаю.

Мужчина старался осознать услышанное, крутил в уме, искал какой-то подвох, скрытый посыл, загадку, но не находил.

Помолчав, он спросил:

– Этим ты меня пугаешь, почтенный? Неизвестным?