Осколок

Далур достал колбу с остро пахнущим зельем, плоский камень и кожаный футляр с инструментами. Расположившись на сохранившейся столешнице, он принялся аккуратно выцарапывать что-то на камне, изредка капая из стеклянного флакона на проступавшую чуть светившуюся руну.

Наконец работа была закончена, и тёплый жёлтый свет залил холодный каменный мешок, в котором они сидели.

– Как потухнет, пойдём дальше. Долго она не протянет, но передохнуть успеем.

– Что это за руна? – Арди с любопытством взяла камень в руку, аккуратно касаясь пальцем светящихся контуров. На ощупь они были тёплыми.

– Это не руна. Вернее, неправильная руна Очага. Брак, под стать мастеру. – Далур затравленно оглянулся, опустил глаза и негромко добавил: – Я пойду в главный зал. Осмотрюсь внимательно, может увижу чего.

– Помощь нужна? – спросила Арди.

– Нет.

– Ты уверен? – Молчун недоверчиво посмотрел на дварфа.

Далур промолчал и тяжёлым шагом покинул комнату.

* * *

Молчун встал было, чтобы последовать за дварфом:

– Опять его накрыло.

– Дай ему побыть одному. Если что, мы здесь, совсем рядом, – мягко остановил его Одир. – Да и ему тяжелее, чем нам, видеть дварфийский чертог в таком состоянии.

– Сочувствую, если ему ещё тяжелее. Тут как будто сам воздух из тебя жизнь тянет. – Арди поёжилась. – То ещё местечко. Пустота, пыль и смерть. Эхо ещё это. Словно передразнивает…

– Ты с Молчуна бери пример. Его вот никто не дразнит, – попытался пошутить Одир, но никто не улыбнулся. – Я попробую подремать. Толку глаза таращить. – Воин подложил под голову заплечный мешок, улёгся на плащ и вскоре размеренно засопел.

– Посмотри, пожалуйста, что со щекой. – Молчун взял руну и подошёл к Арди. – Чешется, дрянь.

Девушка осторожно размотала повязку и пальцами, едва касаясь, скользнула по неровному ковру шрамов на голове Молчуна. Мимо уродливого пенька с отверстием в середине – всего, что осталось от уха, – к широкому и длинному струпу на щеке.

– Уже не пухнет. Рана чистая, гноя нет. Далур отлично поработал. Его с такими руками в любом городе боготворили бы, да ещё и дрались за право называть лекарем своей гильдии.

– Почему ты всё-таки согласилась пойти, а, Мэва? – неожиданно спросил Молчун и посмотрел на Арди в упор.

В глазах девушки поочерёдно мелькнула злость, недоумение и недоверие, она невольно сделала шаг назад, а рука потянулась к кинжалу, но почти сразу замерла.

– Тебе бы тоже поспать, Молчун. Я – Арди, помнишь? – язвительно проговорила девушка, расслабившись.

– Брось. В твоих глазах всё читается.

– Не понимаю, о чём ты.

– Я не осуждаю. Мне просто интересно.

– Мне вот тоже интересно, о чём ты. Очень.

– Когда я упомянул Левнар, я видел, как ты поменялась в лице. Это очень далеко отсюда, и ты надеялась, что здесь о нём не заговорят. Потом, когда про него обмолвился Флан, ты вновь поменялась в лице. Этот твой вечный платок на шее. Что под ним? Думаю, там приметный такой шрам.

Арди выжидающе смотрела на мужчину и молчала.

– Твои слова. Про одну ветку и прочее. Я слышал об общительной девушке со шрамом на шее, которая в трактирах разговаривала с торговцами из караванов, а вскоре большинство из них грабили на лесных дорогах. Девушка по имени Мэва, родом из окрестностей Левнара. Лживая сука, пудрившая мозги торговцам и охране, а потом вместе с подельниками потрошившая их добро.

– Ты сегодня очень разговорчив, Молчун. Я бы сказала, слишком.

– Я презираю разбойников. Но ты… Почему?

– Потому что хреново разбираешься в людях?

– Я и не хочу в них разбираться. Я уверен, что Мэва – это ты. Но её поступки не вяжутся с твоими. Повторюсь, мне интересно, почему ты здесь, да ещё и забесплатно.

– Ну а ты? – Арди проигнорировала вопрос и уставилась на Молчуна.

– Да всё просто. Про семью ты уже знаешь. Мой учитель тоже вскорости умер. Он успел меня кое-чему научить и стать для меня близким.

– Опять разбойники или солдатня?

– Время. Больше я не хочу сидеть на одном месте. Нужно идти, постоянно что-то делать. Я говорю: всё просто. Ну а ты, Мэва?

Арди тяжело вздохнула и опустила глаза.

Немного помолчав, она вновь посмотрела на мужчину и сказала:

– Молчун, слушай внимательно, я не буду повторять, если не поймёшь сразу. Я – Арди. Точка. Если какая-то там Мэва когда-то и была, то она мертва. Банду Флемета Зуба повесили в тёмном глухом лесу, куда они сами так самозабвенно лезли. Мэва умерла ещё раньше, умерла вместе со всеми своими поступками, мыслями и мешком говна, который она за собой с упоением таскала. Арди вышла из того леса. Я – Арди. Ты меня знаешь. Второй шанс… Я его не заслужила. Но я его получила и очень стараюсь не просрать. Та история в Левнаре произошла слишком давно и слишком далеко отсюда, чтобы об этом говорить. Мир действительно очень маленький, я и не думала, что настолько. Молчун, пожалуйста, запомни моё имя и впредь обращайся по нему. Договорились?

Молчун хмыкнул, кивнул и, устроившись поудобнее, закрыл глаза.

* * *

Далур сидел в трактирном зале, посреди царства тишины и смерти, в окружении останков. Тоска и тревога каменной плитой придавили дварфа. Его губы что-то беззвучно шептали, время от времени он затравленно озирался по сторонам, но взгляд неизменно натыкался на пустоту.

– Ганур? Уходи! Ничего не исправить, – неожиданно громко произнёс Далур и сам испугался звука собственного голоса.

Голова упала в большие ладони, и те с силой её стиснули. Тело стало раскачиваться взад-вперёд, скребя кольчугой о холодный и грязный пол.

Они снова пришли. Призраки прошлого, невидимые и озлобленные, как всегда, они стояли за его спиной, сверля дварфа мёртвыми глазами.

«Я не могу тут быть. И не хочу! Я не справлюсь! У воина всегда есть выбор, у меня его нет и никогда не было. Потому что я – пустая порода, Далур-тряпка. Я – брак и позор своего народа. Сломанная заготовка».

Внутренний голос Далура превратился в голос Карагаза. Десятки дварфийских голосов из прошлого вторили ему, перебивали его, ругали и разочарованно вздыхали.

– Трус! – как всегда низко и словно вибрируя, прозвучал голос брата Далура.

– Позор! – в ту же секунду отозвался мягкий и вкрадчивый голос Пузатого Хнори.

– Из-за тебя, выродок, сегодня погибли честные дварфы. Настоящие дварфы, они отдали жизнь, выполняя свою работу! – рассерженным ульем продолжал гудеть брат.