Страница 5 из 38
Глава 3. Лиза.
Глава 3. Лиза.
Лиза.
Голос за дверью был вежливым, как музейная табличка: «Руками не трогать», но от него захотелось спрятать руки за спину и бежать.
— Откройте, пожалуйста. Мы за безопасностью.
Я узнала это «пожалуйста». Голос хорошего человека, который приходит с регламентом, а уходит с твоей свободой. Артур смотрит на меня — не на дверь. Ждёт. Я киваю. Он ставит меня за себя, ладонью находит мой локоть — тёплое, уверенное касание, как если бы в стене вдруг нашлась потайная ступенька. Дверь с силой дёргают снаружи.
Мы уходим вниз по служебной лестнице — ступени каменные, моё дыхание еле слышно и затаённо, в такт шагам. В пролёте пахнет пылью, плечи знобит от холода. Наверху скользит свет, будто коридор моргнул — и стало темнее ночи. Артур сжимает моё запястье чуть крепче — и отпускает, как только я встаю в нужный проём и нащупываю ступеньки. Он не тянет, а ведёт рядом.
— Кто это? — шепчу едва слышно.
— Те, кто всегда приходит, когда город «спотыкается», — отвечает коротко. — А рядом с ними — те, кто называет это высшим порядком.
«Порядок». Слово хрустит во рту, как древний пергамент, принесённый на реставрацию.
Я быстро считаю пролёты, что виднеются в полумраке. На втором — скрип, похожий на царапанье ногтя по тонкому стеклу. Нет, не ноготь: металл по камню. И где‑то очень далеко, как будто над водой, коротко и глухо «вздыхает» пространство — время замедляет свой бег.
Мы выходим в узкий коридор, где стены обшиты тёмным деревом. Артур ставит меня к стене, сам закрывает плечом. Через щель в двери просачивается мужской голос:
— Госпожа Вересова, не волнуйтесь, — вежливо и чуть лениво. — Мы отвезём вас домой. Мир хрупок для смелых жестов. Не надо рисковать.
Я не видела говорящего. Но уже знала, что у него зелёные глаза. И что слово «мир» для него — как стеклянный купол, под который ставят свежесрезанный цветок, чтобы он был красив и подольше радовал глаз.
Артур наклоняется к моему уху:
— Ещё пятьдесят шагов — и двор. Дальше — мой ход.
Я киваю, и он впервые за эту ночь берёт мою ладонь, сбрасывает с руки перчатку. Через кожу слышно, как в его запястье бьётся пульс — и как отвечают ему часы. Ритм собранный, управляющий, как у дирижёра. Мой пульс подстраивается сам.
Во дворе — тишина. Пахнет мокрым камнем, уличными выхлопами и бензином. Чернота Невы виднеется между домами, лицо обдаёт порывами ветра, с набережной тянет прохладой. Над крышей моргнул и выдохся прожектор — мягкая белая лужа света исчезла.
Артур подаёт короткий знак кому‑то в тени. Тень отвечает взмахом ладони и тихим свистом. Мы скользим вдоль стены, через арку — и выныриваем под арочным эрмитажным мостиком к Зимней канавке. Вода там всегда темнее, чем должна быть, как зеркало, забытое в чёрной комнате.
— Машина? — шепчу в напряжении, не в силах совладать с дрожью.
— Нет, дальше пешком, — так же тихо отвечает он. — Они закрыли все выходы на подъездных дорогах.
Придётся идти проулками, прячась в тени домов, прижимаясь к холодным стенам.
Мокрый гранит под каблуками скользит; я срываюсь на шаг быстрее, чем хочу, поскальзываюсь, почти падаю — и чувствую, как он без слов подхватывает меня за талию, возвращая равновесие. Дыхание касается моей шеи тёплой полосой, а потом пропадает, будто и не было. Он касается только тогда, когда нужно — словно чувствует меня и моё состояние.
Мы выходим на Дворцовую набережную — пустую и звенящую, как натянутая струна. Небо низко, и фонари висят в нём золотыми якорями. Где‑то далеко промокший город шаркает ночными дворниками; здесь — никого. Сверху разок вспыхивает мягкий свет луны из‑за серой тучи — как если бы кто‑то щёлкнул зажигалкой.
— Лиза, влево, — Артур едва заметно разворачивает меня к арке, ведущей на Мойку. — Держитесь ближе к стене.
— Держусь.
Мне хочется спросить, во что мы ввязались, и почему я знаю, как его кожа пахнет кедром и жаром, но во рту слишком сухо. Мы идём быстро. На повороте Артур останавливается на долю секунды — и я слышу в тишине лёгкий, едва уловимый шорох. Замираю.
Кто‑то идёт за нами; я поднимаю воротник. Мы идём против ветра.
— Они хорошо обучены, — шепчет Артур.
«Они». Многое в этой ночи обозначается местоимениями.
— Сюда, — он отмыкает узкую дверь в дом, где я никогда раньше не была. Запах пыли и воска — знакомый и успокаивающий, как в рабочей мастерской моего отца. Мы поднимаемся на три пролёта по деревянной лестнице, ступеньки чуть поскрипывают под ногами…
На четвёртом — мансардная площадка и ещё одна скрытая дверь. Он открывает, пропускает меня вперёд.
Комнатка над крышей — как шкатулка без бархата. Ничего лишнего: стол, два стула, узкий шкаф, чайник, лампа, окно в пол на Мойку. И большая кровать с серым пледом и одной‑единственной подушкой. Одна. Интересно, как я буду спать с незнакомым мужчиной? В этот миг мой затылок, моя шея мгновенно вспоминают его дыхание у кожи — память у тела иногда лучше, чем у головы.
— Извините за антураж, — говорит он спокойно. — Безопасные квартиры редко бывают красивыми. И — да, здесь одна кровать. Найду плед для вас в шкафу, а для себя возьму кресло.
Он снимает перчатки — жест медленный, почти церемониальный, и я чувствую, как город за окном будто на секунду делает вдох. Абсурд, но вдох — есть. Я его отчётливо слышу. Я ведь не сошла с ума?
— Можешь выдохнуть и расслабиться. Хочешь чаю? — добавляет он мягче, голосом, который мне очень знаком.
«Хочешь». Он не говорит «вам» — и я почему‑то рада этому «ты», будто оно вернулось издалека, а не родилось сейчас.
— Хочу, — выдыхая, отвечаю. — И… объяснений. Пожалуйста, поподробнее, с деталями, а то я чувствую себя сумасшедшей.
Он усмехается. Его губы дрожат — как у человека, что изо всех сил сдерживает смех.
Он ставит чайник, гремит посудой, выдвигает ящики, что‑то достаёт из старого комода. Окно озаряет молния, следом накрывает раскат грома.
Шум дождя за окном успокаивает, как шорох старых страниц. Я облокачиваюсь на подоконник. Дышу. На стекле остаётся лёгкое пятно тепла — моё. Снаружи — чёрная вода, блеск камня, жёлтые нити фонарей. И небо — низкое, тяжёлое, а в нём… щурюсь. Секунду назад там не было ничего. Сейчас — есть тонкая, как царапина, линия света, идущая поперёк темноты. Неживая молния — тонкий шов.
— Видишь? — спрашиваю, не оборачиваясь.
— Вижу, — говорит он сразу. Пауза. — Это из‑за нас с тобой.