Страница 6 из 38
Я хочу возразить. Рот открыт для «не смешите», но язык не послушен. Внутри, в самой глубине, саднит и тянет место, где обычно лежит мой скепсис.
— Сядь, пожалуйста, и постарайся успокоиться, — предлагает он, ставя кружку на стол. — Я расскажу всё, что знаю. А потом ты скажешь «стоп» — и я отвезу тебя домой. Или останемся тут до утра, пока город примет перемены и немного «остынет».
Я сажусь на край кровати. Кружка греет озябшие ладони. Он садится на стул напротив, но близко. В таком расстоянии слышно чужой пульс и собственные рваные мысли.
Он говорит просто, его голос звучит ясно:
— В прошлой жизни я был тем, кого здесь назвали бы императором. Не «царём» — слишком маленькое слово. Это было не про власть, а про защиту. Ты была моей хранительницей. Не «женой» в привычном смысле — тем, без кого я не мог держать небо в моей Империи драконов. Нас казнили в день нашей клятвы. Из зависти и страха. — Он смотрит в сторону, судорожно сглатывает, сжимает кулаки, будто вспоминает враждебные лица. — Порядок всегда боится любви, которая не спрашивает разрешения.
— Кто — «порядок»? — после горячего чая голос вернулся; дрожь прошла, и это уже хорошо.
— Те, кто пришли за тобой сегодня. Их нынешний лидер — молодой меценат. Он называет себя Ордо. По документам — Олег Дамарисов. Ему кажется, что он спасает мир. Он искренний. В моём мире его назвали бы фанатиком — это самое опасное.
Чай остыл. Я делаю ещё глоток. Пью, кручу кружку, чтобы занять руки. Вкус приятный, терпкий: апельсиновая корка, корица, мёд, какие‑то ещё специи и… будто дым от смолы — мой самый любимый. Я не говорила — но чай именно такой.
— Зачем мы здесь? И что вы… ты… хочешь от меня? — спрашиваю, впиваясь взглядом в его глаза. Замечаю: они светло‑карие, с крапинками янтаря вокруг зрачка. На миг кажется, что зрачки чуть вытянуты — взгляд становится хищным.
Он впервые за вечер улыбается как человек, а не как тот, кто только что говорил сквозь зубы, играя на щеках желваками.
— Я хочу твоего выбора. Осознанного. Хочу твоего согласия без проявления метки — не по «велению судьбы».
— А… ты сейчас о чём? — бросаю взгляд на кровать; лицо заливает жар, пульс учащается.
— Нет принуждения, Лиза. Скажи «нет» — и я отвезу тебя домой, поставлю охрану и уйду с твоей дороги. Я подожду. Скажи «да» — и я буду рядом, возьму за руку и поведу через века, как было раньше. На этот раз мы будем очень осторожны. И всё равно будем ошибаться. Но — вместе.
Слово «вместе» отдаётся глухой болью; щёлкает где‑то в груди, как внезапно распрямившаяся пружина в часовом механизме. За окном тьма снова озаряется молнией, а потом накрывает раскатами грома. Снаружи тонкая линия на небе становится ярче, будто кто‑то натянул золотую нить поперёк всего питерского неба.
Я тяну время. Смотрю на его руки — сильные, спокойные; на шрам‑крыло, которое под светом лампы мерцает по краю, как филигрань. В моих пальцах — тёплая кружка с чаем; за стеклом — ниспадающий водопадом дождь. И вдруг понимаю, что больше всего на свете устала не верить. Не потому, что «хочется сказки», а потому что реальность, где у вещей нет памяти, — ложь похуже легенд.
— Я не бегаю ни от кого, — тихо говорю, и это звучит почти как «да».
Он не двигается. Только смотрит. Я замечаю, что дышу слишком часто. Глупо. Смешно. Живо. Он протягивает ладонь — открыто, вверх, как предложение. И ждёт.
Я кладу свою сверху. Моя тёплая, маленькая — в его горячей. На миг — ничего. Потом из‑под кожи, там, где кость близко к поверхности, проходит мягкая волна тепла — как от лампы, когда усиливают накал. Шрам на его запястье загорается сильнее, и в ту же секунду в воздухе прокатывается волна, отдаёт в пространство вибрацией; слышен тихий хрустальный звон — как будто по колокольчикам в оркестре провели кончиком кисти.
— Посмотри, — шепчет он.
За стеклом над Невой золотая царапина раскрывается, как нитка, из которой вытянули петлю. Линия становится шире и чуть‑чуть изгибается, повторяя русло реки. Свет не яркий — тёплый, как свеча, зажигаемая в тёмной комнате. Петербург делает негромкий вдох. Кажется, бронзовые львы за углом поворачивают головы. А потом где‑то далеко, у Ростральных колонн, вспыхивают огни — вне расписания. На секунду. Ровно настолько, чтобы сердце сделало лишний удар и замерло.
Я отпускаю его ладонь. Свет не гаснет, но словно «зашивается» — тоньше, тише.
— Это… — начинаю и не знаю, как описать увиденное. — Что это? Чудо? Сбой? Я никогда такого не видела.
В этот момент на подоконник мягко садится что‑то маленькое и лёгкое. Я вздрагиваю. Артур — нет. Он спокойно приоткрывает форточку. В комнату будто втекает ночной воздух. На внешней стороне стекла лежит тонкий чёрный квадратик — как наклейка. На нём мерцает едва заметная зелёная точка.
— Метка, — спокойно говорит он, снимая её ногтем. — «Мы заботимся о вашей безопасности», — вспоминается тонкий вежливый голос. — Они видели наш след.
— Нас… нашли? — спрашиваю глупо.
— Нас всегда находят, — отвечает он, бросая метку в кружку с оставшимся чаем. Жидкость глотает точку, та тухнет. — Вопрос — когда. И что мы делаем дальше.
Ноги подкашиваются; я сажусь на кровать. Он — на край стула, но ближе, чем прежде.
— Дальше я объясню всё, что смогу, — и спрошу. Ты позволишь мне остаться до утра? — произносит он без нажима. — Я побуду рядом. Тихо. Без прикосновений, если не захочешь. А утром увезу тебя в мастерскую, где у золота — поющие голоса, которые ты давно слышишь…
Слова обжигают не хуже чая. Я смотрю на подушку — точнее, на одну. На него — с его усталой прямотой во взгляде. На небо — где наша золотая царапина стала тонкой, как швейная нить.
— Останься, — говорю. — Но… с той стороны кровати. А перчатки — на тумбочке. Они меня пугают, когда они на твоих руках…
Он кивает — так, словно ему предложили самую дорогую награду. Снимает часы, кладёт рядом с перчатками. Плед шуршит. Лампа гаснет, оставляя хрупкий полумрак. В темноте слышно, как город дышит. И как мои мысли наконец перестают биться в стекле, как пойманная птица.
Я закрываю глаза. И ровно в тот момент, когда сон находит меня, где‑то наверху — над крышей, над чёрной лентой воды — тонкая золотая нитка рвётся ещё на миллиметр, как если бы кто‑то распарывал шов на небе тонким, бесстрастным лезвием.
В тишине раздаётся один‑единственный вежливый стук в дверь и тихий молодой голос из коридора — слишком близко от нашей «безопасной» квартиры:
— Госпожа Вересова? Мы всё ещё за безопасностью. Откройте, пожалуйста.