Страница 58 из 90
Глава 25. Пепельные горы. Мир Аннатара. Пробуждение некроманта
Мое новое жилище не поражало воображение роскошью или изысками. Это была неглубокая сеть карстовых пещер, образовавшихся эрозией песчаника и потоками внутренних вод, у подножия Пепельных гор. Вход в них был один, на высоте около метра над землей, в расщелине скалы, круто поднимавшейся вверх. Чтобы без труда входить и выходить из жилища, мне пришлось подкатить ко входу, изъеденный временем и водой булыжник, который я теперь использовал как ступеньку. От входа в пещеры шел узкий, извилистый туннель, около двух метров высотой, разделяющийся надвое, через десяток метров.
В правом рукаве его, через полсотни шагов был тупик, по торцевой стене которого, тоненьким ручейком сбегали струйки воды, образовывая крохотное озерцо, не больше трех метров в диаметре и с полметра глубиной. Чуть правее его, по стене, отвесно вниз уходила трещина, куда излишек воды стекал, переливаясь через небольшой уступ, который я немного увеличил по высоте, добившись этим метровой глубины естественного озера.
Теперь я мог здесь не только набирать воду, но и принимать ванны. Левый рукав туннеля, немного поднимаясь, через десяток метров заканчивался пещерой, примерно с полсотни метров длиной и вдвое меньшей шириной. Высота ее, в высшей точке была почти шесть метров. Здесь было сухо, поэтому в ней я и устроил свой импровизированный лагерь. Поверхность потолка изобиловала трещинами, через некоторые из которых, тех, что были обращены в сторону выхода, даже пробивался дневной свет, яркими пятнами светясь на голой поверхности каменного пола. Рядом с самым большим из них, я устроил очаг и даже что-то вроде стола, используя для этого, один из камней с плоской поверхностью, на который теперь и падал этот свет.
Первые дни, я в основном провел в попытках понять – кто я и откуда здесь взялся. Первое, что мне пришло на ум, это разобрать седельную сумку. Из нее я вытащил: шерстяное одеяло свернутое в рулон, огниво, флягу с водой, несколько десятков монет, в основном бронзовых, пяток листов пергамента, два из которых были заполнены цифрами какого-то хозяйственного отчета и письмо к главе ордена лекарей города Грохар, с просьбой срочно прислать какого-нибудь врачевателя, дабы помочь угоревшим жителям деревни Песчанка.
Мне были знакомы эти названия, хотя я не смог поначалу, как не старался, вспомнить откуда. Еще в этом письме была приписка от написавшего его Крома, что доставит это послание Мортос, его старший сын. Так я вспомнил свое имя, которое прокатилось по моему сознанию подобно ветру, срывая покров пыли и оголяя знания и воспоминания прошлых лет. Конечно, вспомнилось далеко не все, память моя была стерта основательно, оставляя мне избирательные сведения о мире, где я живу, о местностях и поселениях, где я бывал и о навыках, которые я приобрел за свои сорок лет. Воспоминания о родных и близких, о соседях и знакомых были практически вычищены из меня, не вызывая эмоций и желаний с ними увидеться или пообщаться.
Зато я ощутил самую настоящую, жгущую меня потребность в знаниях. Причем знания мне были необходимы не прикладные, а эзотерические, магические и темные. Я абсолютно точно знал, что они уже ждут меня, зовут прикоснуться к тайнам жизни и смерти, добра и зла, света и тьмы. Я вспомнил свои детские потуги ощутить себя темным и могущественным колдуном, творящим страшные по силе заклинания, обращая в пыль наседавших на меня рыцарей и светлых волшебников. Сейчас я посмеялся бы над этими детскими мыслями, если бы не оставшаяся у меня тяга ко злу, только усилившиеся теперь многократно.
Даже не удивившись уверенности, с которой меня вдруг потянуло к дальней от моего импровизированного лагеря стене, я подошел к ней, снял с пояса кинжал и вставил его в трещину, змейкой пробегающую между двумя выступающими вперед камнями и с силой нажал на рукоять, вгоняя лезвие внутрь. Трещина раздалась, и к моим ногам упал выпавший из стены один из этих камней, расколовшийся в пыль от удара о пол пещеры. В образовавшейся нише лежало что-то плоское, завернутое в холщовую ткань. Вытащив сверток, я подошел к своему столу, на ходу разворачивая его. Внутри свертка оказалась толстенная древняя книга с кожаной обложкой и желтыми от времени страницами. Я положил ее на стол и в свете уходящего дня, красным, закатным светом пробивающегося через толщу скалы, посмотрел на обложку и с замиранием сердца прочел одно единственное слово, золотом вытесненное на ней: НЕКРОНОМИКРОН.
Несколько дней, не помня себя, я не мог оторваться от текста. Кажется, я даже ни разу ни поел и не выпил ни глотка воды. Пищей для меня были знания, которые я впитывал из книги глазами, руками и кожей, когда прикасался к ней и переворачивал страницы этого древнего фолианта. Огонь, который я ощущал в себе, все больше темнел и постепенно превращался в сполохи тьмы, своими жадными языками, лизавшие мой разум. Только прочтя книгу до конца, я наконец, смог подняться и оторвать свой взор от ее страниц. Была глубокая ночь, но я теперь прекрасно видел в темноте, я сам был тьмой, она стала для меня родной и приветливой, словно родная мать.
Выпив целую флягу воды, я вышел из пещеры и увидел привязанную к растущему у входа дереву, мою старую клячу, на которой я когда-то приехал сюда. Она мирно стояла и, кажется, дремала, лишь тихонько всхрапывая время от времени. Полянка вокруг нее была полностью ощипана, под самый корень, лишь в десятке метров, куда не дотягивался ее поводок, трава стояла зеленой стеной. При моем приближении она зашевелила ноздрями и, видимо уловив запах хозяина, вскинула голову и тихонько заржала. Однако, когда я подошел к ней вплотную и уже собрался вскочить в седло, она вдруг отшатнулась от меня и в испуге попыталась сделать назад несколько шагов. Мне пришлось долго успокаивать кобылу, а ее реакция меня удивила.
Я ехал в сторону подземелий, где как мне помнилось, обитали гоблины. Изученные знания и заклинания требовалось опробовать на практике. Я ощущал в себе силу, которая требовала найти ей выход и применение. Долго скакать не пришлось. От пещер, где я нашел приют, до первого входа было не больше пяти миль. Началась зона пожарищ. Обгорелые пеньки и пепел хлопьями лежащий на обожженной, черной земле, больше не вызывали отвращения, мне теперь нравилось умиротворение, которое приносили подобные пейзажи.