Страница 34 из 66
Глава 26
Собираюсь издать звук вроде «пшш», но в этот момент вижу непонимающий взгляд Демида, подходящего к моей кассе.
Смотрю на улицу — у колонок стоит его машина.
Толпа туристов за моей спиной гудит, как растревоженный улей. Я оборачиваюсь и вижу, что лица иностранцев изменились.
Только что они выглядели растерянными, даже забавными, а сейчас их черты искажаются.
Кто-то зло щурится, кто-то поджимает губы, а тот самый маленький, который сначала кивал на «инглиш», сейчас краснеет и начинает что-то выкрикивать.
Я не понимаю ни слова, но интонация не оставляет сомнений. Это ругань.
Самая настоящая, злая ругань. Они кричат на меня. Все пятнадцать.
Орут, размахивают руками, тычут пальцами в мою сторону. Долговязого переводчика нет — он всё ещё в уборной, и меня окружают.
И тут я понимаю. Жесты. Моё «колечко» из пальцев. В какой-то культуре это может означать не «заправка» и даже не «секс», а оскорбление.
Я где-то читала, что у некоторых народов показать кольцо из пальцев — это всё равно что послать человека на три буквы. Вот чёрт.
Я, может, и не права, но я не боюсь. Я донская казачка. Моя кровь всякое видела.
Я складываю руки на груди, поднимаю голову и смотрит на них спокойно. Глаза в глаза.
Не отвожу взгляд. Я готова ко всему. Пусть орут. Пусть топают. Я не сломаюсь.
И тут я слышу голос. Демид. Он встаёт рядом со мной. Плечом к плечу.
— Стойте, — говорит он туристам. Поднимает руки, а потом у меня отвисает челюсть.
Он начинает шпарить на чистом китайском языке.
Я ничего не понимаю, но слышу, как его голос звучит спокойно и уверенно.
Туристы замолкают. Машут руками, что-то кричат в ответ, но уже не так агрессивно.
Демид слушает их, потом кивает. Он объясняет. Долго, терпеливо. Показывает на меня, на колонки, на свои руки, потом на бензобак автобуса.
— Ни хуан ши, — слышу я его голос. — Ву хуэй.
В голове проносится «Чего хуэй?».
И жестом показывает то же самое «колечко», что и я, но потом добавляет движение, как будто заливает топливо. Показывает на пистолет колонки.
Туристы переглядываются. Один из них — самый злой, который кричал громче всех — медленно кивает. Его лицо разглаживается. Он протягивает руку.
Демид пожимает её. И кивает в мою сторону.
— Мила, — говорит он мне тихо по-русски, — они извиняются. Они поняли, что ты не хотела их оскорбить. Просто культурная разница. Скажи им, что всё в порядке.
Я выдыхаю. Смотрю на туристов. Они уже не орут. У некоторых даже виноватые улыбки.
— Окей, — говорю я. — Итс окей. Всё нормально. Нет проблем.
Они кивают. Снова начинают говорить, но уже мирно. Кто-то даже виновато улыбается.
Китайцы переглядываются, шепчутся.
Потом тот самый, который пытался говорить со мной на английском, достаёт телефон, показывает на меня и делает жест — сфотографироваться.
Я смотрю на него, потом на остальных. Они кивают, улыбаются, показывают большие пальцы.
— Со мной? — переспрашиваю я.
Они не понимают, но Демид переводит. Туристы радостно кивают.
Демид сообщает, что они никогда не видели таких красивых женщин.
Я оглядываю себя. Джинсы, кроссовки, рабочая футболка с логотипом заправки. Волосы собраны в хвост, на лице — ни грамма косметики.
Демид, скорее всего, врёт, но всё равно приятно.
Туристам, видимо, всё равно, что я в спецовке.
На их фоне я — высокая, светловолосая, яркая.
— Ладно, — говорю я. — Давайте.
Они выстраиваются полукругом. Кто-то садится на корточки, кто-то встаёт на цыпочки.
Я в центре, как королева. Щёлкает затвор. Ещё раз. Ещё.
Потом подходят другие, меняются местами. Я уже не улыбаюсь, а смеюсь. Это так нелепо и забавно, что внутри всё тает.
В этот момент из подсобки выходит Макаровна. В руках — большой поднос.
На подносе — сосиски в тесте. Золотистые, горячие, только что из печи, дымятся. Запах разносится по всей прикассовой зоне.
— А вот и угощение, — говорит она гордо. — Берите, пока горячие.
Китайцы замирают. Смотрят на сосиски. Потом на Макаровну. Потом снова на сосиски. Тот, который говорил по-английски, поднимает указательный палец, что-то спрашивает у Демида, тот отвечает.
— Что он хочет? — интересуюсь я.
— Спрашивает цену. Я сказал, что бесплатно.
Китайцы подходят и начинают брать по одной сосиске.
Макаровна возмущается:
— Как это бесплатно?
— Я всё оплачу, — улыбается Демид.
Тот, который говорил по-английски, обращается ко мне:
— Ча, плиз.
— Чего? — не понимает Макаровна.
— Чай, — переводит Демид. — Они чая просят.
— А-а-а, — кивает Макаровна. — Скажи ему, что не чая, есть квас домашний.
Она ставит поднос на стойку, идёт на кухню. Потом возвращается с баклажкой кваса.
— Вот, я сама готовила. Мила, давай бумажные стаканчики.
Она лихо разливает и подаёт на подносе.
Китайцы смотрят на квас, но не берут. Переглядываются. Толкают друг друга локтями, но никто не решается.
Макаровна багровеет, её лицо вытягивается.
— Я для кого старалась? — говорит она громко. — Для кого готовила? Ну-ка хлебайте давайте!
Голос у неё такой, что наши гости вздрагивают, как по команде.
У меня такое ощущение, что если туристы откажутся, то она начнёт раздавать пинки и подзатыльники.
Видимо, туристы чувствуют угрозу пятой точкой.
Появляется первый, самый смелый, протягивает руку, берёт стакан, отпивает. Глаза у него становятся круглыми.
— О, — говорит он. И показывает большой палец.
Остальные тут же подхватывают. Квас исчезает с подноса за секунду.
Вдруг из сортира появляется долговязый переводчик! Кричит что-то на китайском. Он бежит обратно тем же галопом, что бежал в «солтил».
Туристы замирают со стаканчиками в руках.
— Что происходит? — спрашиваю Демида.
— Сам не пойму. Он орёт, что им нельзя пить квас…
Бледный долговязый подбегает к кассе, его лицо искажено ужасом.
— Что вы наделали!