Страница 33 из 66
Глава 25
Глава 23
— Где пельмени? Тут должны быть пельмени! Я точно знаю, мне вчера доложили, что здесь открыт подпольный цех по производству пельменей!
Лопата бьётся в истерике.
— Граждане, сообщаю вам, что этот человек болен, — я указываю пальцем на Лопату, — у него галлюцинации. Больше никогда его не слушайте!
Лопата вот-вот грохнется в обморок. Его глаза налиты кровью.
Я же продолжаю обращение к комиссии.
— Он уже не в первый раз пытается ко мне подкатить таким образом, но «не для него этот бутон растили», как говорится.
Конечно же, я имею в виду подкаты с проверками колонки.
Потом поворачиваюсь к Лопате:
— Ты уже замордовал, если честно. Вали уже, пока Иннокентий не подъехал.
Члены комиссии воспринимают мои слова как описание любовной драмы, разыгрывающейся на их глазах.
— Если у вас больше нет вопросов, то прошу покинуть помещение.
Лопата выскакивает из помещения как ужаленный. Комиссия тянется за ним.
— Вот, урод! Никак не успокоится, — сетует Макаровна, — Слава Богу, отстал на сегодня!
Но мы не знаем, что нас ждёт очередное приключение.
После отъезда делегации во главе с Лопатой я стою у кассы. Макаровна протирает витрины. День спокойный, клиентов почти нет. Я даже расслабилась.
Слышу шум мотора. Не грузовик, не фура, не внедорожник. Что-то старое, дребезжащее, с характерным кашляющим двигателем.
Выглядываю в окно.
К колонке подъезжает микроавтобус.
Маленький, пёстрый, разрисованный цветочками. На боку — наклейка с жирафиком в солнечных очках. На таких в 70-е прошлого века разъезжали хиппи.
— Ого, — говорит Макаровна, — к нам туристы.
Дверца открывается. Из неё выходит человек. Невысокий, чёрные волосы, тёмная кожа. Азиат. За ним — второй. Третий. Четвёртый. Я считаю вслух:
— Один, два, три…
Пятый, шестой, седьмой. Восьмой, девятый, десятый. Одиннадцатый, двенадцатый, тринадцатый.
— Макаровна, — говорю я, — там ещё есть?
Она не отвечает. Потому что тоже считает.
Четырнадцатый. Пятнадцатый. У меня начинается паника.
— Нам трындец, — говорю я, — как они только туда помещаются?
Я тихо офигеваю. Когда открываю глаза, из автобуса вылезает последний. Шестнадцатый.
Высокий. Худой. Долговязый. Под два метра ростом. Он сгибается в три погибели, чтобы не стукнуться головой о косяк. Тонкие руки, тонкие ноги, голова на длинной шее.
Макаровна смотрит на него, потом на меня.
— Смотри, — говорит она, — жердь. Под стать нашей худосочной. Были бы хорошей парой.
Я представляю. Он — высокий, тощий. Рогнеда — мелкая, худая. Вместе — как спичка и палочка для суши. И правда, подошли бы.
Туристы тем временем направляются к кассовой зоне. Все шестнадцать. Галдят, жестикулируют, показывают на витрину с пирожками, на холодильник с напитками, на меня.
Я поворачиваюсь к Макаровне.
— Макаровна, — говорю я тихо, — вы иностранные языки знаете?
Она смотрит на меня. Потом на туристов. Потом снова на меня.
— Я? — переспрашивает она.
Киваю в ответ.
Она молчит секунду. Потом говорит:
— Я сейчас.
И исчезает. Просто растворяется в воздухе. Уходит. Я остаюсь одна.
Лицом к лицу с шестнадцатью туристами. Чувствую себя преданной.
Долговязый подходит к кассе. Слегка кланяется, а потом на ломаном русском, с ужасным азиатским акцентом и детским голосом спрашивает:
— Извините, а где у вас солтил?
Я моргаю.
— Чего? Какой солтил?
Он делает паузу, подбирает слова.
— Солтил! — повторяет он громче, — уболная! Мыть луки! Я пелеводчик!
До меня доходит. Он не выговаривает «р».
— А-а-а, — говорю я, — туалет? Вон там.
Я показываю рукой на дверь в конце коридора. Долговязый кивает, разворачивается натуральным галопом — убегает в уборную.
Его длинные ноги мелькают, как у цапли.
Я провожаю его взглядом. Бедолага. Наверно, чего-то не того съел.
Остальные пятнадцать туристов стоят у кассы. Внимательно смотрят на меня. Я смотрю на них. Пауза затягивается.
Улыбаюсь. Они улыбаются в ответ.
Перестаю улыбаться. Они продолжают смотреть, и с их лиц тоже сходят улыбки.
— Заправляться будете? — спрашиваю я.
Они переглядываются. Говорят что-то на своём языке. Я не понимаю ни слова. Может, китайцы. Может, вьетнамцы. Может, кто-то ещё.
— Бензин? — уточняю я и показываю на колонки.
Они снова переглядываются. Кто-то пожимает плечами. Кто-то качает головой. Кто-то неуверенно топчется на месте.
Мне в голову приходит гениальная идея. Они же наверняка говорят по-английски.
— Ду ю спик инглиш?
Один из них живо отзывается и кивает головой:
— Инглись? Йес, йес!
И тут я понимаю, что ничего, кроме «ай эм э тэйбл», по-английски не помню.
Надо что-то делать, спасать ситуацию и международный имидж Отечества!
Поэтому я включаю всё своё обаяние, широкую улыбку и с чисто кембриджским произношением по слогам обращаюсь к туристу:
— Бэн-зин, плиз?
Турист тушуется, краснеет — он явно не понимает вопроса.
— Да что тут непонятного? Вы куда приехали? На заправку?
Иностранец прячет глаза, ему явно неловко.
В сердцах пытаюсь объяснить свой вопрос ему жестами.
Тыкаю в сторону их цветастого микроавтобуса, делаю из большого и указательного пальца кольцо, всовываю в кольцо указательный палец правой руки.
Собираюсь издать звук вроде «пшш», но в этот момент вижу непонимающий взгляд Демида, подходящего к моей кассе.