Страница 20 из 66
Глава 15
Подхожу к Недушке. Скалка всё ещё в руке. Пальцы сжимают дерево так, что оно, кажется, сейчас треснет. Рогнеда стоит, прижавшись спиной к двери, и смотрит на меня.
Её лицо бледное, под глазами круги, губы сухие. И вдруг она начинает улыбаться. Глупо так, растерянно, как первоклассница, которую поймали на списывании.
— Мил, ну ты что? — голос дрожит, но улыбка не сходит. — Ты же не будешь бить меня этой деревяшкой?
Я нависаю над ней. Рогнеда мелкая, худая, я выше её на голову, а скалка делает меня ещё страшнее. Наклоняюсь, смотрю в её перепуганные глаза.
— Деревяшкой не буду, — говорю медленно, чеканя каждое слово. — Потому что это не деревяшка.
Рогнеда моргает. Смотрит на скалку, потом на меня, потом снова на скалку.
— А что это?
Я зависаю. Вопрос такой идиотский, что я на секунду теряю дар речи. Стою с открытым ртом, скалка в руке, а в голове ветер гуляет.
— Это скалка, — выдавливаю я наконец. — Ты что, даже не знаешь, что такое скалка? Вот придурошная!
Рогнеда обиженно поджимает губы. Её накачанные когда-то губы теперь висят бледными тряпочками.
— Хватит меня оскорблять, — говорит она с достоинством, которого у неё никогда не было. — Давай поговорим как культурные люди.
— Мне не о чем с тобой разговаривать, — рявкаю я. — Вали отсюда, пока я тебе не врезала и из-за тебя в тюрьму не попала!
Рогнеда дрожит. Вся. Как осиновый лист. Но улыбаться не перестаёт. У неё эта улыбка уже не глупая, а жалкая.
— Не надо мне врезать, — лепечет она. — Это до добра не доведёт.
— Это как посмотреть, — пожимаю я плечами. — Если судья будет женщина, думаю, любая меня оправдает. Если мужчина — тем более.
— П-п-почему тем более? — глаза у неё становятся круглыми, как плошки.
— Мужики не собаки, на кости не бросаются. Ты себя в зеркало видела?
Рогнеда моргает. Обида сменяется растерянностью.
— Мил, давай без скандала, — говорит она тихо. — Я по делу.
Я замахиваюсь скалкой. Рогнеда зажмуривается. Смешно так. Веки дрожат, плечи вжаты в голову.
— Слышишь ты, глиста деловая, — цежу я сквозь зубы. — Нет у меня с тобой дел!
— Мил, я серьёзно, — не открывая глаз, пищит она. — Надо поговорить про Валеру.
— Да срать я хотела на твоего Валеру! — ору я. — Увела урода — вот и живи теперь с ним. Возврату и обмену не подлежит!
Рогнеда открывает глаза. Смотрит на меня странно. И говорит тихо-тихо:
— Правда? Тогда, может, даже так лучше, меньше переживать будешь.
— А из-за чего мне переживать?
Она отводит взгляд. Смотрит в пол, на свои тонкие руки, на плащ, завязанный узлом.
— Валера, как бы это… Умер.
У меня непроизвольно вытягивается лицо. Скалка опускается.
— В смысле — умер?
— В прямом, — Рогнеда поднимает на меня глаза. В них нет улыбки. Ничего нет. Пустота. — Просто умер.
— Мой Валера умер?
Рогнеда стесняется, но всё же заявляет свои «законные» права:
— Вообще-то мой.
У меня выпадает скалка из рук.
— Ладно. Наш. Наш Валера умер.
Это, конечно, удар, шок, начинаю испытывать чувство вины.
Меня шатает, я хватаюсь за спинку стула, чтобы не грохнуться в обморок.
Рогнеда подхватывает меня и не даёт упасть, помогает усесться на стул.
Она бежит на кухню, приносит стакан с водой.
— Как он умер? — спрашиваю я.
— Инфаркт.
— Рогнеда, — растерянно говорю я, — это я виновата!
— Почему? С чего ты взяла? Да я после развода в душе его проклинала, говорила, чтобы он сдох со своими деньгами!
На лице Рогнеды появляется облегчение.
— Нет, ты тут ни при чём. Не казни себя! Если бы такое работало, то разведённых мужиков в живых бы вообще не осталось.
Рогнеда разглядывает узоры на плиточном полу заправки.
— Он во время секса умер.
— Какой кошмар!
Мне неожиданно становится жалко эту несчастную курицу — пережить такое! Моя злость и ревность куда-то испаряются. Я хватаю её в охапку и обнимаю изо всех сил.
— Я даже не представляю, как такое можно пережить, я бы с ума сошла! Ты как?
— А не-е, — она бодро отмахивается, — я в порядке. В порядке.
— Ты больная?! — таращусь на неё. — На тебе мужик во время акта любви копыта откинул, а ты говоришь «нормально»?
Я реально пребываю в ещё большем шоке.
— Нет-нет, не на мне.
Она снова улыбается своей глуповатой улыбкой.
— То есть как?
— Да. Он в бордель к проституткам пошёл! Устроил себе тройничок.
— Что значит «тройничок»?
Она почему-то показывает три пальца.
— Ну, «а-ля труа», по-французски. Ты не знаешь, что это такое?
Копаюсь в памяти и понимаю, что Валера, видимо, умер в объятиях двух проституток.
Вот кобелина!
— Следователь сказал, что он не мучился. Сразу того.
У Рогнеды на глаза накатывают слёзы.
Глажу по голове, пытаюсь успокоить. Она всхлипывает.
— А вот с деньгами нехорошо получилось…
— Не заплатил проституткам? Тебе пришлось оплачивать их услуги? Узнаю Валерика!
— Нет, хотя да, мне пришлось оплатить, чтобы женщины низкой социальной ответственности шум не поднимали. Но дело не в этом.
Чувствую, дело пахнет перекисью водорода.
Рогнеда испуганно смотрит на меня.
— Ты только не волнуйся, Мил. Короче, дело в том, что из-за суда он всё имущество переписал на партнёров по бизнесу. Деньги тоже к ним в сейф сложил, боялся, что ты можешь отобрать половину.
— Ну и?
— Они не собираются отдавать. Говорят, он им должен был. По бумагам так и выходит. Перемудрил Валера.
— Он и тебя без копейки оставил…
Рогнеда мнётся:
— Ну, как без копейки. Я вот по этому поводу и приехала. Мы же с тобой совладелицы этой заправки?
Та-а-ак. Приехали!
Она снова оглядывает по-хозяйски помещение.
— Ты не подумай, я тебе мешать не буду. Продавай свой бензин. Я всё придумала.
Интересно, и что эта моя новоявленная самозваная малохольная совладелица придумала. Молчу, жду продолжения.
— Я тут в своей половине кафе или ресторан открою. Пирожки печь буду…