Страница 95 из 137
— Хозяин, который раздаёт подарки через дворецкого, остаётся подписью на бумаге. Иди к людям.
— Они меня боятся.
— Потому что ты стоишь в дверях с лицом судебного исполнителя.
Рейнар нахмурился.
— У меня обычное лицо.
— Вот это и пугает.
Я вытолкнула его во двор. Первые несколько минут он выглядел так, будто предпочёл бы снова встретиться с медведем. Потом Финн вручил ему пряничного волка и спросил, правда ли молодой господин в детстве кусал няню. Рейнар нашёл взглядом госпожу Марш, понял источник сведений и совершенно серьёзно ответил:
— Только по четвергам.
Дети окружили его. Через четверть часа он уже раздавал деревянные игрушки, помогал девочке завязать ленту на кукле и спорил со старым Тейтом о правилах игры в кости. Конюх обыграл хозяина три раза подряд и заявил, что титул не помогает, если рука нечестная.
— Моя рука честнее твоей, — возразил Рейнар, бросая кости в четвёртый раз.
— Потому и проигрывает, ваша светлость.
Люди засмеялись. На этот раз никто не замолчал, заметив, что Рейнар тоже улыбается.
Для каждого постоянного слуги мы приготовили подарок. Госпожа Марш получила шерстяную шаль цвета тёмной сливы, Бесс — набор новых медных форм, Гидеон — часы с гравировкой Эшворта, Клара — серебряный гребень и ткань на праздничное платье. Детям достались игрушки, сладости и тёплые рукавицы. Семьям из дальних домов выдали муку, солонину, свечи и дрова.
Когда последние детские рукавицы нашли хозяев, Рейнар отвёл меня из шумного двора в малую гостиную. Там горел камин, пахло еловой смолой и горячим вином, а на круглом столике ждала продолговатая шкатулка из тёмного ореха. Серебряные уголки потемнели от времени, зато волчья голова на крышке была отполирована так тщательно, словно к ней часто прикасались.
Рейнар закрыл дверь и сам взял шкатулку. Он держал её бережно, обеими руками, и эта осторожность тревожила сильнее любой торжественности.
— Это тебе, — произнёс он. Заметив, что я уже собираюсь возразить, Рейнар строго приподнял бровь. — Сначала открой. Спорить будешь после.
На выцветшем синем бархате лежал старинный гарнитур. Тонкое ожерелье из белого золота было собрано из переплетённых ветвей дикой розы; между листьями мерцали бледно-голубые сапфиры, жемчужины и старинные бриллианты мягкой огранки. К нему прилагались длинные серьги, браслет и небольшой гребень, похожий на серебряную ветвь, покрытую цветами после первого инея. Украшения не кричали о цене. Они светились тихо и холодно, как зимнее утро.
Я уже видела этот гарнитур на портрете в кабинете леди Элеоноры. Там мать Рейнара стояла у раскрытого окна, молодая и смеющаяся, и придерживала рукой именно это ожерелье.
— Он принадлежал твоей матери, — выдохнула я, не решаясь коснуться драгоценностей.
— Принадлежал, — спокойно подтвердил Рейнар, но пальцы, лежавшие на краю шкатулки, заметно напряглись. — Отец подарил его ей на первое Рождество после их помолвки. После её смерти украшения заперли в хранилище. Я девятнадцать лет не позволял никому даже примерить их.
От этих слов подарок стал почти непосильно тяжёлым, хотя по-прежнему лежал на столе.
— Тогда ты не должен отдавать его мне. Это память о ней, часть твоей семьи.
— Именно поэтому я отдаю его тебе, Элиза. — Рейнар подвинул шкатулку ближе, решительно пресекая дальнейший спор. — Я не желаю, чтобы память о матери медленно темнела в запертом ящике. И не знаю другой женщины, на которой хотел бы увидеть её украшения.
Он говорил без красивых клятв, твёрдо и просто, но я услышала всё, чего Рейнар не произнёс. Он доверял мне не драгоценные камни. Он впускал меня туда, где прежде оставались только его одиночество и воспоминания.
— Я буду беречь их, — прошептала я, проведя пальцем над жемчужной ветвью и всё-таки не коснувшись её. — Не из-за стоимости.
— Знаю. Поэтому они твои.
Я едва удержалась, чтобы не обнять его сразу. Однако на этот раз у меня тоже был подарок, и хотелось вручить его прежде, чем волнение окончательно лишит меня голоса. Из кармана я достала плоский футляр, обтянутый бордовым сафьяном, и протянула Рейнару.
— Теперь твоя очередь. И предупреждаю: спорить тебе не позволено по твоим же правилам.
Он усмехнулся, открыл футляр и вдруг замер.
Внутри лежал медальон на тяжёлой серебряной цепи, сделанный по моему рисунку. На овальной пластине из чернёного серебра шёл крупный волк с поднятой головой. Вокруг его лап и сильного тела вились тонкие ветви роз; несколько крошечных цветков были покрыты тёмно-красной эмалью, а в волчьем глазу мерцал голубой сапфир. Розы не удерживали зверя и не превращались в цепи — они росли рядом, оплетая его силу живыми побегами.
Рейнар вынул медальон и перевернул. На гладкой оборотной стороне ювелир выгравировал три слова: «Возвращайся ко мне».
— Волк — это я? — спросил он после долгого молчания. Голос прозвучал ниже обычного.
— Ты. А розы — моё имя, которое я слишком долго боялась носить. Я не хотела, чтобы они связывали волка. Только чтобы напоминали, куда ему возвращаться.
Рейнар посмотрел на меня так пристально, что я перестала слышать музыку и смех за дверью. В его лице не осталось ни привычной насмешки, ни холодной сдержанности.
— Надень, — велел он и склонил голову.
Цепь оказалась прохладной. Я обошла Рейнара, застегнула замок на его шее и невольно задержала ладони на широких плечах. Он накрыл одну из моих рук своей, повернулся и прижал медальон к груди.
— Я буду возвращаться, — произнёс Рейнар с той уверенностью, с какой отдавал военные приказы. — Куда бы мне ни пришлось уехать и сколько бы дорог ни лежало между нами. Если ты ждёшь меня, я вернусь.
Только после этого он обнял меня. Я прижалась щекой к его груди и почувствовала под ладонью твёрдый край медальона — волка, впервые позволившего розам обвиться вокруг себя. К полудню двор опустел. Слуги ушли отдыхать перед вечерней работой, повара вернулись на кухню, а мы с Кларой поднялись готовиться к балу.
На преображение понадобилось почти четыре часа.
Сначала я приняла ванну с розмарином, белыми розами и апельсиновой коркой. Затем помощницы мадам Делакруа натёрли кожу лёгким маслом, пахнущим ванилью и морской солью, затянули нижний корсет и надели тонкие шёлковые чулки. Клара ходила вокруг с таким сосредоточенным видом, будто готовила меня не к балу, а к коронации.