Страница 71 из 137
Это обещание стоило больше сапфиров, хотя верить ему я пока не решалась. Рейнар ушёл в свои комнаты. Через стену не донеслось ни голоса Сесилии, ни музыки, ни шагов. Только один раз возле смежной двери скрипнула половица — словно он подошёл, остановился и так и не решился постучать.
Между нами больше не было непроговорённых обвинений. Зато осталось столько правды, что она заполняла весь Эшворт.
Рейнар
Я нашёл её по запаху. Снег почти уничтожил следы, ветер разметал тепло человеческого тела, а лес был наполнен сотнями других запахов: мокрой корой, холодной водой, прелыми листьями, лисьими норами и дымом далёких домов. Но Элизу я узнал бы среди тысячи людей. Лаванда, травы, шерсть её плаща и едва уловимое тепло кожи, которое волк запомнил раньше меня.
В ту ночь её запах смешивался со страхом. Он и гнал меня вперёд.
Я не думал о ветках, хлеставших по морде, о камнях под лапами и первом снеге, забивавшем глаза. Не думал, что оставил одежду на полу спальни и выскочил из окна прежде, чем Гидеон успел договорить. Мир сузился до одной необходимости — найти её живой.
Когда обнаружил пустую комнату, внутри что-то оборвалось. Открытый шкаф, исчезнувший саквояж, снятый с крючка плащ объяснили всё быстрее, чем разум успел придумать утешение. Она ушла не прогуляться и не остыть после ссоры. Элиза решила покинуть мой дом ночью, в незнакомой местности, лишь бы больше не оставаться под одной крышей со мной.
Я сам заставил её бежать.
Эта мысль преследовала всю дорогу.
Сначала я боялся, что Элиза направилась к Мерсеру. Потом увидел его экипаж возле восточных ворот, услышал признание о поцелуе и понял, что ошибся снова. Стало только страшнее. Если она не у доктора и не возвращается в лесной дом, значит, идёт куда глаза глядят. Элиза знала травы, людей и собственную работу, но совершенно не знала здешних дорог. Упрямства у неё хватило бы дойти до края света, а сил после тяжёлого дня — лишь до первого оврага.
Я представлял её лежащей под снегом. Представлял, как нахожу слишком поздно. Волк выл внутри меня, а затем перестал быть чем-то отдельным. Остались четыре лапы, обострённые чувства и ярость на человека, который отнял у неё чувство безопасности. На меня самого.
Возле озера запах стал сильнее. К нему примешивалось что-то ещё — дикая роза после грозы, вода из глубокого колодца и старая магия, от которой шерсть поднялась на загривке. Я выбежал на поляну и увидел Элизу.
Она стояла у чёрной воды, маленькая, промокшая, живая. Несколько мгновений я не мог сделать ни шага. Сердце билось так сильно, что я слышал его даже в зверином облике. Хотел броситься к ней, прижать, убедиться, что под плащом действительно есть тепло, но Элиза увидела волка и испугалась.
Меня.
В её запахе страх стал острым. Она отступила, и нога скользнула возле корня. Тогда я заметил кулон у неё на груди — металлическую дикую розу, знакомую по снам, семейным книгам и тому дню, когда моя жизнь получила срок.
Фея нашла её раньше меня.
От этой мысли стало холоднее, чем от снега под лапами. Я не знал, что она сказала Элизе и зачем оставила свой знак. Надежда была слишком опасной. Девять лет она приходила всякий раз, когда я позволял себе поверить, что очередная женщина может оказаться спасением, а потом смотрела, как вера превращается в пепел.
Но передо мной стояла Элиза. Не придворная красавица, не дочь герцога и не женщина, выучившая мои привычки ради короны. Та самая упрямая лекарка, которая отказалась от сапфиров, назвала меня невоспитанным и ушла из богатого дома, потому что достоинство оказалось дороже удобства.
Я обернулся человеком, не подумав, что останусь голым на снегу. В тот миг это не имело значения. Нужно было увидеть её глазами человека, услышать голос и убедиться, что я не нашёл очередной след, запах или видение измученного разума.
Она назвала моё имя. Я едва не упал на колени от облегчения. Вместо этого схватил её за руку, притянул и поцеловал. Глупее поступить было невозможно. Элиза только что увидела зверя, узнала тайну, замёрзла и всё ещё ненавидела меня за слова, каждое из которых я выбирал с намерением причинить боль. Следовало попросить прощения. Я поцеловал.
Потому что её губы были тёплыми. Потому что она оказалась живой. Потому что страх, державший меня за горло всю ночь, разжал пальцы, и вместе с ним исчезло последнее подобие разума. Сначала Элиза замерла. Я почувствовал и уже собирался отпустить, проклиная себя за новую несдержанность. Потом её руки легли мне на плечи, пальцы сжались — и она ответила. Мир остановился.
Я целовал многих женщин. Красивых, опытных, нежных, смелых. Знал, как заставить дыхание сбиться, как прикоснуться, чтобы женщина сама подалась навстречу, как превратить близость в удовольствие и не спутать его с обещанием. Когда-то эти знания казались силой. Позже стали привычкой, в которой не оставалось ничего, кроме тела.
Поцелуй Элизы уничтожил весь мой опыт.
Она отвечала неловко, слишком искренне и без всякого расчёта. Не пыталась понравиться, не угадывала моих желаний — просто прижималась ко мне так, словно тоже слишком долго запрещала себе это. Её губы дрожали. Под ладонью бешено билось сердце. Я чувствовал каждый вдох, тепло живота, тонкую шею под пальцами и хотел больше с такой силой, что волк внутри рванулся к ней, признавая раньше человека.Моя.
Нет. Не моя. Элиза особенно ясно объяснила это у озера, а я всю жизнь путал желание защитить с правом обладать.
Но в тот миг она сама держала меня и не отступала. Хрупкое позволение опьянило сильнее вина. Я углубил поцелуй, притянул её ближе и забыл о снеге. Прикосновение Элизы прогнало холод, годами живший под рёбрами. Я не сразу это понял — лишь почувствовал, что могу дышать свободно, что сердце бьётся без привычной ледяной тяжести и что впервые за девять лет тело принадлежит только мне.
Потом она упёрлась ладонями мне в грудь. Я отпустил сразу. Пощёчина была заслуженной. Щека загорелась, но эта боль показалась почти облегчением. Элиза не позволила одному поцелую стереть всё, что я сделал. Не превратилась в ещё одну женщину, готовую простить жестокость за минуту желания. Она снова оказалась сильнее меня. Хуже пощёчины были слова.