Страница 6 из 137
Глава 2. Охотник без имени
Глава 2. Охотник без имени
Спасение человеческой жизни редко выглядит возвышенно.
В книгах раненого обычно укладывали на чистую постель, прикладывали к его губам кубок с целебным питьём и терпеливо ожидали, пока благодарный больной откроет глаза. В действительности незнакомец лежал поперёк моей общей комнаты, пачкал кровью выскобленный пол и весил примерно столько же, сколько мешок зерна, решивший сопротивляться переноске. До кровати я его не дотащила.
Пришлось стащить с лавки тюфяк, расстелить возле печи и перекатить мужчину на бок. Даже без сознания он будто упрямо не желал помогать: длинные ноги цеплялись за ножку стола, рука тяжело упала на пол, мокрый плащ подвернулся под спину. Рыжка крутилась рядом, тревожно сопела и дважды попыталась ухватить незнакомца за сапог, словно подозревала, что я по ошибке притащила в дом особенно крупную дичь.
— Если хочешь быть полезной, принеси воды, — сказала я собаке.
Рыжка посмотрела на меня с оскорблённым достоинством и улеглась у двери. Очевидно, в распределении обязанностей мы не сошлись.
Я сняла с незнакомца плащ. Застёжка не поддавалась, пальцы скользили от крови, и в конце концов пришлось разрезать плотную тесьму у ворота. Под плащом обнаружился тёмный охотничий камзол. Когти распороли его от плеча до поясницы, однако дорогая ткань не разошлась окончательно и прилипла к ранам.
Маменька учила никогда не отрывать присохшую материю. Я нагрела воду, добавила немного соли, нашла самое старое полотно и стала отмачивать ткань, понемногу освобождая кожу. Работа требовала спокойствия, которого у меня не было. За стенами ещё шумел дождь, в голове звучало предупреждение незнакомца, а возле топора на полу расползалась тёмная лужа.
Они могут идти следом. Кто — они? Люди? Охотники? Разбойники? Или раненый просто бредил после встречи со зверем? Я не знала. Зато знала, что кровь не станет ждать ответа.
Камзол пришлось разрезать по швам. Рубашка под ним была испорчена безнадёжно: тонкое полотно превратилось в мокрые красные лоскуты. Когда я наконец сняла их, Рыжка тихо заскулила.
На спине мужчины виднелись три глубокие борозды. Верхняя начиналась у плеча, пересекала лопатку и уходила к позвоночнику. Вторая была короче, третья задевала бок. К счастью, когти прошли по касательной и не распороли живот. К несчастью, слово «касательная» выглядело слишком спокойным для ран, в которые помещались мои пальцы.
Я осмотрела края, удаляя кусочки ткани и грязь. Пахло кровью, мокрой шерстью и резким мужским потом. На коже остались тёмные волоски — бурые, грубые, длиннее моей ладони.
Медведь. В наших лесах медведи редко нападали в конце лета. Ягоды ещё не отошли, в оврагах водилась рыба, а до зимней берлоги оставалось много времени. Разумный зверь избегал людей. Неразумный мог быть ранен, напуган загонщиками или доведён собаками.
Незнакомец вполне походил на человека, способного раздразнить медведя из одного упрямства.
— Если вы выживете, — сообщила я ему, промывая самую глубокую рану, — первым делом объясните, зачем полезли к зверю. Вторым — кто за вами гонится. Порядок может измениться в зависимости от вашей благодарности.
Он не шевельнулся. Я остановила кровь давящей повязкой, затем осмотрела остальное. На затылке обнаружилась рассечённая кожа, на рёбрах — тёмный кровоподтёк, на левом предплечье — длинная царапина. Кости, насколько я могла определить, остались целы. Это уже походило на чудо, хотя маменька не одобряла это слово, когда речь шла о больных.
«Чудо, — говорила она, — объясняет только то, что объяснять некому».
На теле мужчины были и старые шрамы. Тонкая белая полоса возле ключицы, круглый след под правым ребром, несколько отметин на руках. Не охотничьи царапины. Одна напоминала след от стрелы, другая — от клинка. Человек либо участвовал в войне, либо обладал поразительным талантом находить вооружённые неприятности.
Я расстегнула пояс, чтобы проверить живот. В кожаном кошеле звякнули монеты. Не медяки, которыми расплачивались в деревнях, а серебро и по меньшей мере два золотых. Рядом висел пустой чехол для ножа. Самого оружия не было.
Внутри камзола обнаружился узкий потайной карман. Я нащупала твёрдый предмет и остановилась.
Личные вещи больного не относились к лечению. Но если там лежало письмо или знак, способный объяснить, кого я впустила, разумнее было посмотреть сейчас, чем ждать, пока неизвестные «они» постучат в дверь.
Я вытянула маленькую серебряную застёжку. На овальном щитке был выгравирован чёрный волк с поднятой головой, а над ним виднелась крошечная корона. Герб я не узнала. Волки украшали вывески, печати и надгробия во многих северных графствах: здесь ценили верность стае, силу и умение переживать суровые зимы. Корона могла означать преданность монарху, службу при дворе или обычное тщеславие владельца.
Застёжку я завернула в кусок полотна и положила вместе с кошелём в верхний ящик буфета. Потом сняла с его пальца простое светлое кольцо. Внутри обнаружилась надпись, но буквы были слишком мелкими, а времени рассматривать их не осталось: мужчина вдруг вдохнул полной грудью и выгнулся.
Повязка сразу потемнела.
Я прижала ладонь к ране. Незнакомец застонал, дёрнулся и попытался оттолкнуть меня. Глаза не открыл, но пальцы снова сомкнулись на моём запястье.
— Тише. Вы в доме. Я пытаюсь остановить кровь.
— Лошадь… — Голос был хриплым, почти неразборчивым. — Не ведите к оврагу.
— Здесь нет лошади.
— Подпруга… ножом…
Его хватка ослабла. Голова повернулась к огню, дыхание снова стало частым и поверхностным. Я замерла над ним.
Подпруга, перерезанная ножом, не имела отношения к медведю. Если, конечно, я правильно расслышала. Человек с большой потерей крови мог говорить о вчерашнем седле, давней войне или сне, в котором лошади пользовались столовыми приборами. Делать выводы было рано, я лишь запомнила слова.
До рассвета пришлось трижды менять повязку. Кровь понемногу остановилась, зато поднялся жар. Я укрыла больного тонким одеялом, оставив раненое плечо свободным, и каждые четверть часа давала воду. Глотать он почти не мог. Большая часть стекала по подбородку, пропитывала полотенце и добавляла ещё одну заботу к тем, которых и без того хватало.
Когда огонь начинал гаснуть, я подбрасывала полено. Когда веки слипались, умывалась холодной водой. Когда становилось страшно, считала удары его пульса и убеждала себя, что до следующего счёта он обязан дожить.