Страница 45 из 137
Последний сундук едва успели закрыть, как в дверь снова постучали. На пороге стояла Сесилия в тёмно-лиловом шёлке, держа в руках фарфоровый кофейник и две чашки. Золотистые волосы были собраны проще, чем накануне, однако простота оказалась такой же продуманной, как алое платье: несколько мягких прядей обрамляли лицо, делая его моложе и беззащитнее.
— Мне сказали, что вы не завтракали, — произнесла она приветливо. — Я решила принести кофе. После бессонной ночи он помогает вернуть лицу приличный цвет.
Последние слова прозвучали почти заботливо. Только её взгляд задержался на моих припухших веках, а затем скользнул к смежной двери. Она ничего не знала наверняка, но умела бросить иглу туда, где предполагала рану, и ждать, дрогну ли я.
— Благодарю, но завтрак уже принесли, — ответила я, не отступая с порога.
Сесилия посмотрела через моё плечо на поднос и старый ключ возле чашки. На одно мгновение в её глазах мелькнуло настоящее изумление.
— Ключ леди Элеоноры, — тихо заметила она. Улыбка осталась на месте, но пальцы крепче обхватили ручку кофейника. — Как быстро Рейнар научился делиться семейными реликвиями. Со мной ему потребовалось семь лет, чтобы позволить переставить вазу в малой гостиной.
— Это ключ от кабинета, а не от семейной тайны. Я нашла медицинские заметки его матери, и Рейнар решил, что они могут пригодиться в лазарете.
— Разумеется. А комнаты рядом со своей спальней он выбрал для вас потому, что оттуда ближе идти к больным.
Сесилия произнесла это с лёгким смешком, будто мы обе участвовали в безобидной шутке. Я почувствовала, как щекам становится жарко, но не позволила себе ни оправдания, ни вопроса.
— Если вам нужен Рейнар, леди Сесилия, его нет здесь.
— Я знаю, где он. — Она чуть наклонилась ко мне, распространяя запах розового масла. — Просто хотела увидеть женщину, ради которой он до рассвета гонял стражу по парку. Теперь увидела.
— И каков ваш вывод?
— Вы умеете выглядеть беззащитной, даже когда закрываете дверь перед носом гостьи. Это редкий дар.
— А вы умеете оскорбить так, чтобы человеку пришлось поблагодарить за заботу. Полагаю, такой дар встречается чаще.
Впервые её улыбка изменилась. Не исчезла — стала внимательной. Сесилия ожидала увидеть деревенскую лекарку, которую легко смутить дорогим платьем и намёком на чужую постель. Теперь ей приходилось пересматривать расчёт.
— Мне кажется, мы поймём друг друга, госпожа Мур, — сказала она мягко.
— Мне кажется, мы уже поняли достаточно.
Я присела в коротком реверансе и закрыла дверь прежде, чем правила приличия заставили бы пригласить её войти. Только после этого заметила, что ладони стали холодными.
Кофе Сесилии мне не понадобился. Я выпила тот, что принесла госпожа Марш, умылась и, дождавшись Клару, отправилась в восточное крыло. Мы миновали пустую спальню для гостей, музыкальную комнату и узкую галерею с портретами, пока не остановились возле дубовой двери, украшенной маленькой резной розой.
Ключ повернулся туго. За дверью пахло сухими травами, бумагой и давно погасшим камином. Кабинет был небольшим: письменный стол у окна, шкафы с медицинскими книгами, ящики для семян, кушетка для чтения и два глубоких кресла. На стене висел портрет женщины с серыми глазами Рейнара и такой спокойной улыбкой, какой у него самого я ещё не видела.
На столе лежали очки в серебряной оправе. Рядом засохла чернильница, будто хозяйка всего лишь вышла и собиралась вернуться. Я не стала ничего трогать. Впервые поняла, почему госпожа Марш говорила о ключе почти торжественно. Рейнар позволил мне войти туда, где сам хранил свою любовь и утрату, но не пришёл объяснить поступок и не потребовал благодарности.
С проклятой смежной стеной он оставил всё по-прежнему.
Свой самый дорогой кабинет — отдал.
Я открыла принесённый из библиотеки трактат и попыталась читать. Автор писал, что прежде лечения необходимо определить причину болезни. С сердцем всё было так же, только безопасного способа исследования маменька мне не оставила.
Оставалось наблюдать. За Сесилией, которая улыбалась прежде, чем наносила удар. За Рейнаром, который одной рукой причинял боль, а другой отдавал ключ от комнаты своей матери. И прежде всего — за собой, чтобы больше не принимать мужскую доброту за обещание любви.