Страница 29 из 137
Он принёс воду и чистое полотно. Сначала обработал мою ладонь. Его пальцы двигались осторожно, хотя костяшки опухли. Порез оказался неглубоким, но в коже застрял маленький осколок. Рейнар вынул его кончиком иглы, промыл рану и наложил повязку так ровно, что я невольно спросила:
— Где вы этому научились?
— В разных местах.
— Разумеется.
— На войне, — добавил он после паузы. — Людей, умеющих перевязывать, всегда меньше, чем тех, кто умеет ранить.
Это было первое прямое признание о его прошлом.
— Вы были солдатом?
— Был рядом с ними.
Снова неполная правда, но сегодня я не стала требовать большего. Потом он осмотрел мою щёку. Касался едва-едва, поворачивая лицо к свету. Синяк уже наливался под кожей, губа была разбита с внутренней стороны.
— Больно? — спросил Рейнар.
— Терпимо.
— Так отвечают упрямые больные.
— Я учусь у лучших.
Его взгляд задержался на моих губах. Не с желанием — сейчас для этого не было места, — а с такой тихой болью, словно удар пришёлся по нему.
— Мне следовало войти раньше, — повторил он.
— Следовало.
Я не стала облегчать его вину ложным прощением. Но и наказывать бесконечно не хотела.
— В следующий раз войдёте.
— Следующего раза не будет.
— Рейнар.
Он сжал челюсть.
— Если Харроу вернётся, я не позволю ему переступить калитку.
— Так лучше.
Мы занялись комнатой. Рейнар поднял стол и буфет, собрал крупные осколки. Я подмела пол, нашла под лавкой нож и проверила банки. Разбились сушёная ромашка, кружка и бутыль с уксусом. Яблоки удалось собрать, хотя несколько раскололись. Договор лежал во дворе, успев промокнуть под первыми каплями дождя. Я подняла лист. Печать расплылась, чернила потекли, но подпись поверенного оставалась видна.
— Не выбрасывайте, — сказал Рейнар.
— Зачем мне это?
— Он вошёл с договором, составленным заранее. Документ подтверждает, что Харроу был здесь.
— В деревне видели, как он остановил меня вчера. Его лошадь могла заметить госпожа Талбот.
— Свидетели забывают. Бумага — реже.
— Вы предлагаете обратиться к судье?
— Предлагаю сохранить доказательство.
Он не настаивал на жалобе и не обещал сам вершить правосудие. Просто протянул сухое полотенце. Я промокнула лист и положила между страницами старой счётной книги. Дождь усилился. Крупные капли застучали по новой крыше, вода потекла по желобу, не попадая под навес. Мы стояли посреди прибранной комнаты и слушали.
— Не протекает, — сказала я.
— Значит, день прожит не зря.
После всего произошедшего это прозвучало почти нелепо, но я поняла, что он пытается вернуть миру обычные очертания. Крыша выдержала. Печь горела. Дверь была заперта. Не всё разрушилось.
Я достала тесто. Пирог, который собиралась испечь к его возвращению, так и стоял на столе под полотенцем. Рейнар разжёг огонь сильнее, нарезал репу и грудинку. Работал молча, без просьб и лишних вопросов. Когда я потянулась за тяжёлой сковородой, он забрал её, но сначала посмотрел на меня, ожидая согласия.
Я кивнула. Эта маленькая пауза значила больше многих извинений. Пока пирог пёкся, Рейнар вымыл пол возле буфета и починил дверцу. Я сварила отвар с мятой и пустырником. Одну кружку поставила перед собой, вторую — перед ним.
— Мне не нужно успокоительное, — сказал он.
— Нужно. Иначе вы до ночи будете представлять, как возвращаетесь за Седриком.
— Это так заметно?
— Вы трижды сломали одну щепку.
Рейнар посмотрел на деревянные обломки возле ладони и выпил отвар.
— Отвратительно.
— Значит, действует.
За ужином он отдал мне лучший кусок пирога, выбрав себе подгоревший край. Я заметила, но ничего не сказала. Мы ели медленно. За окнами шумел дождь, Рыжка лежала под столом, положив голову на сапог Рейнара. Дом снова наполняли обычные звуки: звон вилки, треск дров, шорох собачьего хвоста по полу. После еды Рейнар первым заговорил о будущем.
— Харроу не успокоится.
— Знаю.
— Вы можете провести несколько дней у госпожи Элмер.
— Нет.
Он поднял ладонь, останавливая возражения, хотя я ещё не закончила.
— Я не приказываю. Предлагаю.
— Тогда отказываюсь. Если уйду, он решит, что сумел меня выгнать. Кроме того, сюда приходят люди.
— Люди смогут дойти до деревни.
— Лиззи не пришла бы к госпоже Элмер со своим синяком. Пруденс не стала бы спрашивать о любовных каплях при матери. У каждой двери своё назначение.
— А ваша дверь слишком легко открывается.
— Теперь нет.
Я указала на тяжёлый засов. Рейнар посмотрел туда же.
— Сегодня он вошёл, потому что вы открыли сами.
Слова прозвучали резко. Я замерла. Он понял ошибку сразу.
— Я не обвиняю вас, — добавил Рейнар. — Вы имели право открыть дверь знакомому человеку. Виноват тот, кто воспользовался доверием.
Напряжение немного отпустило.
— В следующий раз я не открою.
— Хорошо.
— И не оставляйте меня завтра одну.
Просьба вырвалась тихо. Я опустила взгляд в кружку. Признать страх оказалось труднее, чем отбиваться от Седрика. До сих пор я доказывала и ему, и себе, что справлюсь одна. Теперь не хотела оставаться в пустом доме даже на час.
Рейнар не улыбнулся и не напомнил моих прежних слов.
— Не оставлю, — ответил он.
Вечером я заперла ставни и проверила засов дважды. Потом попыталась лечь, но спальня казалась слишком далёкой от входной двери, а каждое прикосновение ветки к стеклу возвращало меня во двор. Я пролежала около часа, встала и вышла в общую комнату. Рейнар сидел возле огня. Он снял рубашку и осматривал бок. Во время драки одна из ран всё-таки открылась, на коже проступила тонкая кровь. Увидев меня, он потянулся за одеждой.
— Не нужно, — сказала я. — Дайте посмотрю.
Он молча повернулся спиной. Я принесла воду и чистую ткань. Рана была неглубокой. Достаточно промыть и стянуть края полоской полотна. Пальцы на этот раз не дрожали. После случившегося его тело снова стало телом больного, нуждающимся в помощи, а не причиной смущения.
Только когда я закончила, заметила тёмный синяк под его рёбрами.
— Это Седрик?
— Буфет.
— Вы же сами бросили его туда.
— Буфет отомстил за причиненное унижение.
Я приложила к синяку холодную ткань. Рейнар вздрогнул.
— У вас холодные руки, — пожаловался он.
— Значит, вы ещё не привыкли.