Страница 19 из 137
Я подтащила к окну лестницу и поднялась до ставни. Дерево разбухло, железная петля вырвалась вместе с двумя щепками. Чтобы закрепить её, требовалось придерживать тяжёлую доску одной рукой, а другой забивать гвоздь. Я попробовала дважды. В первый раз уронила молоток, во второй едва не свалилась сама.
— Если намерены сломать шею, предупредите заранее, — раздался снизу голос Рейнара. — Я отойду, чтобы вы не упали на меня.
Я посмотрела вниз. Он стоял под лестницей, уже в рубашке и сапогах, и совершенно не походил на человека, которому запрещено поднимать ложку.
— Возвращайтесь в дом.
— Сначала спускайтесь.
— Я почти закончила.
— Вы ещё даже не начали.
— Ваше участие не требуется.
— Моё участие уже требуется лестнице. Она стоит на одной ноге.
Я опустила взгляд. Правая перекладина действительно съехала в мягкую землю. В ту же секунду лестница качнулась. Рейнар подхватил её обеими руками и выровнял прежде, чем я успела испугаться.
— Теперь вы можете сказать, что всё было под контролем, — заметил он.
— Всё было под контролем.
— Разумеется.
Пришлось спуститься. Рейнар забрал молоток, осмотрел петлю и велел принести две короткие доски. Я указала на его бок. Он указал на ставню. Мы молча признали, что спорить можно до следующего дождя, а окно всё равно останется открытым ветру.
Он работал не торопясь. Сначала срезал расщеплённое дерево, потом укрепил раму, подогнал новую планку и только после этого вернул петлю на место. Молоток в его руке двигался уверенно, хотя не так привычно, как меч, существование которого он продолжал отрицать. Дважды Рейнар останавливался, чтобы перевести дыхание, но от помощи отказался одним взглядом.
Я стояла рядом, подавая гвозди.
— Для охотника вы слишком хорошо чините ставни, — заметила я.
— Для женщины, живущей в лесу, вы слишком плохо держите лестницу.
— Обычно это делал Фин.
— Восьмилетний мальчик?
— Он не спорит с указаниями.
— Потому что вы кормите его мёдом.
— Метод надёжнее золота.
Рейнар усмехнулся и забил последний гвоздь. Ставня закрылась ровно, без прежнего скрипа. Он проверил засов, затем обошёл дом и укрепил вторую раму, возле которой ночной человек оставил царапину. На этот раз добавил изнутри деревянную перекладину.
— Её можно будет снять днём, — объяснил он. — Ночью раму снаружи не поднимут.
— Вы часто укрепляли окна от незваных гостей?
— Достаточно часто.
— На охоте?
— В разных местах.
Это выражение уже начинало заменять ему биографию.
К полудню Рейнар починил коромысло у колодца и защёлку на курятнике, хотя кур у нас не было уже второй год. Я собрала две корзины яблок, развесила травы и поставила вариться повидло. Мы почти не разговаривали. Он не пытался распоряжаться, я не напоминала о постели, а работа каким-то образом распределялась сама: то, что требовало силы, оказывалось возле Рейнара; то, что нуждалось в терпении, оставалось у меня.
Дом менялся от его присутствия. Не становился чужим — напротив, будто вспоминал, что когда-то в нём жили не только две женщины. В сарае снова стучал молоток, возле двери появились мужские сапоги, на спинке стула сушилась большая рубашка. За обедом кто-то съедал две порции супа и всё равно смотрел на хлеб. Приходилось чаще носить воду, зато тяжёлое ведро теперь неожиданно встречало меня на середине дорожки и уходило из рук.
Я понимала, что это временно. Ещё несколько дней — и раны позволят Рейнару уехать. Вернутся его люди, или он сам найдёт дорогу к ним. На лавке не останется чужого плаща, ночью не будет скрипеть кровать в лечебнице, а утром никто не станет спорить о каше.
От этой мысли дом заранее делался тише.
Я рассердилась на себя и принялась мешать повидло с таким усердием, будто яблоки были виноваты в моей слабости.
— Вы собираетесь протереть ложкой дно котла? — спросил Рейнар.
Он стоял в дверях, держа охапку щепы. Лицо раскраснелось после работы, на виске темнела влажная прядь.
— Не ваше дело.
— Справедливо. Но если котёл погибнет, ужин окажется под угрозой.
— За три дня вы стали удивительно зависимы от моего ужина.
— За три дня я понял, что ваша стряпня — единственная вещь в этом доме, которая не пытается мной командовать.
— Зато она может вас отравить.
— Совершенства не существует.
Он сложил щепу у печи и потянулся к ложке. Я ударила его по пальцам.
— Горячее.
— Я хотел попробовать.
Я зачерпнула немного повидла, подула и протянула ему. Рейнар наклонился, не забирая ложки, и попробовал прямо с неё. Жест вышел совершенно обычным, но его губы оказались слишком близко к моим пальцам. Я почувствовала тепло дыхания и неожиданно забыла, собиралась ли добавить корицу.
Он медленно выпрямился.
— Кисло.
— Яблоки такие.
— Нужно больше мёда.
— Мёд дорогой.
— У меня есть золото.
— Начинается.
Я отвернулась к котлу и добавила горсть сушёных ягод. Сердце почему-то билось быстрее. В комнате было жарко, только и всего. Огонь горел сильно, пар от яблок поднимался к потолку, а рядом стоял слишком крупный мужчина. Любая женщина почувствовала бы нехватку воздуха.
Так я объяснила себе случившееся и почти поверила.
На следующий день следов возле дома не прибавилось. Рейнар утром обошёл изгородь, ничего не нашёл и вернулся с двумя подберёзовиками, которые заметил у тропы. Я приготовила их со сливками и луком. После завтрака пришёл Фин, принёс записку от госпожи Элмер и долго разглядывал Рейнара, которого больше нельзя было прятать за занавеской.
— Это ваш больной? — спросил мальчик у меня.
— Мой, — ответила я прежде, чем подумала.
Рейнар приподнял бровь.
— В медицинском смысле, — поспешно уточнила я.
— А в каком ещё бывает? — удивился Фин.
— Ни в каком. Забудь.
Мальчик перевёл взгляд на Рейнара.
— Вы правда с медведем дрались?
— Нет. Медведь дрался со мной. И, боюсь, победил.
— А где ваша лошадь?
— Убежала.
— А ружьё?
— Потерял.
— А нож?
— Тоже.
Фин нахмурился. Даже восьмилетнему ребёнку история охотника казалась недостаточно убедительной.
— Тогда вы плохой охотник.
Я отвернулась, скрывая улыбку. Рейнар выдержал приговор с достоинством.
— Именно это госпожа Мур пытается мне объяснить.
— Элиза не госпожа. Она просто Элиза.
— Фин, — предупредила я.