Страница 15 из 137
Рейнар прислонился к косяку. Насмешка исчезла.
— Я знаю мужчин, которые принимают чужое «нет» за приглашение торговаться.
— Вы один из них?
Вопрос вырвался прежде, чем я успела решить, хочу ли услышать ответ. Рейнар посмотрел прямо на меня; впервые за весь день в его лице не осталось даже тени насмешки.
— Нет. Но однажды я считал, что могу лучше другого человека знать, чего ему следует хотеть. Разница не так велика, как мне тогда казалось.
Он произнёс это без гордости и без оправдания. Я ждала продолжения, однако Рейнар лишь отвёл взгляд, давая понять, что дальше меня не пустит.
— Спокойной ночи, Элиза.
— Спокойной ночи, господин Рейн.
— Рейнар.
— Это тоже может оказаться выдумкой.
— Тогда пользуйтесь ею, пока не узнаете настоящего имени.
Я закрыла дверь и ещё долго стояла в темноте, держа ладонь на защёлке. Утром меня разбудил запах дыма. Я вскочила, накинула платье поверх рубашки и выбежала в общую комнату. Рейнар стоял у печи, вооружённый деревянной ложкой. Синий горшок шипел, из-под крышки выползала густая серая масса и падала прямо в огонь.
— Не приближайтесь, — предупредил он. — Я почти победил.
— Кого?
— Завтрак.
Я сняла горшок с крюка. На дне обнаружился слой подгоревшей каши, над ним — овсяный ком, способный выдержать попадание из арбалета.
— Одну чашку овса на две воды, — напомнила я.
— Так и сделал.
— Чем отмеряли?
Он указал на большую глиняную кружку для воды и маленькую жестяную чашку, которой я набирала крупу.
Я посмотрела на него. Рейнар посмотрел на меня. Рыжка, сидевшая возле стола, отвернулась, как соучастница, не желающая давать показаний.
— Чашки должны быть одинаковыми, — объяснила я.
— Вы этого не сказали.
— Я не сказала также, что воду не следует приносить в сапоге.
— Сапог я не использовал.
— Уже успех.
Несколько мгновений он сохранял серьёзность, затем рассмеялся. Я тоже не выдержала. Смех пришёл внезапно, почти болезненно, и пришлось опереться о стол. После похорон я боялась смеяться, словно радость могла стать предательством. Но маменька не вернулась бы оттого, что я до конца жизни стану есть только подгоревшую кашу с постным лицом.
Рейнар смотрел на меня молча. Веселье в его глазах постепенно сменилось каким-то другим выражением — внимательным, задумчивым. Мне стало неловко.
— Придётся сварить новую, — сказала я, убирая волосы за ухо.
— Нет. Это моё поражение, я его и съем.
— Тогда к обеду мне понадобится средство от желудочных колик.
— Значит, у вас будет работа.
Он действительно съел кашу. Всю. Лицо при этом оставалось таким непроницаемым, будто перед ним находилось изысканное столичное блюдо. Я дала ему мёд из жалости, но он отказался.
— За что вы себя наказываете? — не выдержала я.
— За самоуверенность.
— Одного горшка мало.
— Тогда я начал с малого.
День оказался ясным. После дождей лес блестел, будто его заново вымыли: на паутине висели капли, мокрые папоротники пахли землёй, над садом поднимался лёгкий пар. Я вынесла на солнце подушки, проверила ульи и собрала позднюю малину вдоль изгороди. Рейнар остался на скамье под навесом. На коленях у него лежала книга, но взгляд чаще уходил к дороге.
Посетители приходили один за другим. Старик Беннет принёс две восковые свечи и жаловался на поясницу. Вдова Талбот отдала меру сушёной фасоли за настой от бессонницы, а потом ещё четверть часа рассказывала, что бессонница появилась исключительно из-за безнравственности соседей. Под вечер явилась девица Пруденс Кейн с мешочком муки и просьбой приготовить средство, после которого сын кузнеца наконец заметит, что она существует.
— Средства, заставляющего человека полюбить, у меня нет, — сказала я.
Пруденс разочарованно надула губы.
— А маменька Нора делала любовные капли.
— Маменька делала настой из женьшеня, корицы и дамьяны. Он придаёт бодрость, иногда — смелость. Но если мужчина не желает на тебе жениться, бодрее он от этого не станет.
— А если добавить больше?
— Получишь жениха с больным животом.
Из-за двери донёсся звук, похожий на кашель. Я знала, что Рейнар смеётся. Пруденс тоже услышала и испуганно повернулась.
— У тебя кто-то есть?
— Больной.
— Мужчина?
— Если лечение подействует.
Она попыталась заглянуть мне за плечо, но я мягко вытеснила её за порог, отдала простой укрепляющий настой и велела прежде поговорить с сыном кузнеца без помощи трав. Пруденс ушла недовольная, зато с обещанием попробовать.
Когда я вернулась, Рейнар сидел у стола и рассматривал корень женьшеня.
— Значит, вы всё-таки торгуете любовью.
— Бодростью. Любовь каждый добывает сам.
— Жестоко.
— Вам ли жаловаться? Судя по вашему лицу, вам никогда не требовались капли, чтобы обратить на себя женское внимание.
Я произнесла это раньше, чем подумала, и сразу занялась банками. Рейнар медленно положил корень на стол.
— Внимание и любовь — разные вещи.
В его тоне не осталось ни капли веселья.
— Иногда, — продолжил он после короткой паузы, — человек слишком поздно понимает, насколько разные.
Мне захотелось спросить, кого он вспоминал. Женщину? Нескольких женщин? Возможно, в одном из его «разных мест» осталась жена, которая считала его погибшим. Эта мысль почему-то была неприятна.
Я задвинула банку на полку сильнее, чем требовалось.
— А иногда человек принимает красивую фразу за откровенность, — заметила я. — Особенно если её произносит мужчина с вымышленной фамилией.
Рейнар прищурился, но спорить не стал.
К вечеру корзина наполнилась платой: яйца, мука, фасоль, моток ниток, две свечи и маленький свёрток соли. На крыльце лежали новые доски для навеса, принесённые Томасом. Богаче я не стала, однако зима выглядела чуть менее страшной.
Рейнар помог мне занести мелкие вещи. На этот раз не хватал мешков, а спрашивал, куда поставить каждую банку. Его осторожность казалась вынужденной, но всё же была осторожностью.
— Теперь понимаю, почему к вам идут, — произнёс он, укладывая свечи в ящик.
— Потому что до врача шесть миль.
— Нет. Врач сообщил бы, чем болен человек. Вы позволяете ему не чувствовать себя жалким.
Я закрыла крышку ящика.
— Болезнь и без того отнимает достоинство. Незачем помогать ей.
— Вас этому тоже научила маменька?
— Нет. Этому научили люди.
Он кивнул, словно запомнил ответ.