Страница 14 из 137
Она заговорила не сразу. Сначала спросила о погоде, потом о маменьке, потом снова замолчала. Я не торопила. Иногда человеку легче признаться в беде, если рядом не ждут признания.
Наконец Лиззи разжала пальцы. На запястье темнел синяк.
— Он не всегда, — прошептала она. — Только когда выпьет. А вчера ярмарка была.
Я поставила банку на стол.
— Дети видели?
Она кивнула.
— Есть куда уйти сегодня?
— К сестре. Но он придёт туда.
— Тогда к госпоже Элмер. Её Уилл не любит ссор, зато умеет стоять в дверях. Фин сбегает за твоей сестрой. Вместе решите, что делать дальше.
— Если люди узнают…
— Люди уже знают, Лиззи. Они просто делают вид, что нет, потому что так удобнее. Тебе не должно быть стыдно за чужую руку.
Её лицо дрогнуло. Она закрыла рот ладонью, сдерживая всхлип, и я пересела рядом. Не обняла — Лиззи плохо переносила прикосновения, когда была напугана, — только положила на стол чистый платок.
Мы ещё долго говорили. Не о том, как исправить мужа одной правильной травой или терпением, потому что таких средств не существовало. Мы обсуждали, где спрятать детей, кто сможет встретить их у дороги, что взять из дома и кому сообщить, если он станет искать. Я дала мазь для синяка и немного настоя, чтобы она смогла уснуть, но главное лекарство состояло из трёх имён и двух дверей, которые перед нею не закроют.
Когда Лиззи ушла, в корзине остался маленький моток льняных ниток. Она, должно быть, положила его незаметно, стесняясь, что не принесла большего.
Я отперла внутреннюю дверь. Рейнар сидел там же, где я его оставила, но книга на коленях была раскрыта на той же странице.
— Вы всё слышали? — спросила я.
— Не всё.
Он ответил без обычной усмешки. Лицо стало жёстким, пальцы сжимали край переплёта.
— Достаточно.
— Тогда забудьте имя.
— Я умею хранить тайны.
— Свои — несомненно. Теперь попробуете хранить чужую.
Рейнар принял колкость спокойно. Несколько мгновений смотрел на закрывшуюся наружную дверь.
— Почему она не уходит от него навсегда?
— Куда? Дом записан на мужа. Землю обрабатывает его семья. У неё двое детей, нет денег и есть сестра, которая сама живёт в одной комнате с пятью людьми. Можно произнести «уходи» за одно дыхание. Жить после этого приходится годами.
— Его можно привлечь к суду.
— Можно, если судья захочет слушать жену крестьянина против её мужа. Если соседи подтвердят. Если она переживёт его гнев до разбирательства. В ваших местах, вероятно, закон работает быстрее.
Он посмотрел на меня так, словно услышал в последней фразе больше, чем я сказала.
— Не всегда, — признал Рейнар.
— Тогда не спрашивайте, почему человек не выбрал дверь, которой перед ним нет.
Он закрыл книгу.
— А вы эту дверь строите.
— Госпожа Элмер строит. Я только показала, где поставить петли.
Рейнар долго молчал. Потом поднялся, медленно, на этот раз не пытаясь скрыть слабость, и перенёс моток ниток с края стола в корзину с моей работой.
— Она заплатила, — сказал он.
— Да.
— Хотя вы не просили.
— Поэтому и заплатила.
В его голосе не было насмешки. Это почему-то тронуло меня сильнее благодарности.
Остаток дня прошёл спокойнее. Я сварила густой суп с репой, луком и последним куском копчёной грудинки. Рейнар очистил овощи, хотя сначала держал нож так, будто собирался вызвать репу на поединок. Он срезал кожуру слишком толсто, и я отобрала у него второй корнеплод.
— Вы половину выбрасываете.
— Я устраняю всё лишнее.
— Если бы крестьяне рассуждали так же, зиму переживали бы только свиньи.
— Вы можете показать, вместо того чтобы оскорблять мои способности.
Я встала рядом, взяла его руку с ножом и повернула лезвие. Его ладонь оказалась намного больше моей. На мгновение он замер, и я тоже почувствовала эту неподвижность — странную, внезапную, словно простое прикосновение изменило воздух возле стола.
— Тонко, — сказала я, поспешно отпуская его пальцы. — Снимайте только верхний слой.
— Я понял.
Теперь уже он смотрел исключительно на репу. Кожура легла на доску ровной длинной лентой.
— Видите? — спросил Рейнар. — Я способен учиться.
— После одного урока рано делать выводы.
— Вы сделали вывод обо мне ещё до первого.
Я хотела возразить, но не смогла. Он был прав. С той минуты, как очнулся и потребовал ответов, я отвела ему роль богатого, опасного и избалованного человека. Доказательств богатства и опасности хватало. Избалованность пока подтверждалась лишь его отношением к каше.
— Тогда приготовьте завтрак завтра, — предложила я. — Это будет второе испытание.
— С удовольствием.
— Каша в синем горшке. Крупа в жестяной банке. На одну чашку овса — две воды.
— Я запомнил.
Уверенность в его голосе должна была меня насторожить.
За ужином мы говорили мало. Рейнар расспросил о дороге к Уиткомбу и о том, как часто в лесу появляются люди Седрика. Я отвечала лишь на те вопросы, которые казались безопасными. Сэр Седрик охотился осенью, устраивал облавы на волков и считал весь лес продолжением собственных владений. Его егеря знали каждую тропу. Услышав это, Рейнар нахмурился, но причины не объяснил.
Я, в свою очередь, спросила, где его лошадь.
— Если повезло, вернулась к людям.
— К каким людям?
— К тем, кто умеет о ней заботиться.
— Удобный ответ.
— Правдивый.
— Вы очень экономно обращаетесь с правдой. Выдаёте маленькими порциями, чтобы хватило до зимы.
— Зима может оказаться долгой.
Он сказал это легко, но лицо на секунду помрачнело. Я не поняла почему и не стала спрашивать. У каждого человека существовали места, куда чужому любопытству не следовало заходить в грязных сапогах.
Ночевать на тюфяке Рейнар отказался. Он заявил, что не позволит мне снова спать в кресле, пока сам занимает лучшее место у печи. Спор продолжался до тех пор, пока я не уступила ему маленькую комнату для посетителей, примыкавшую к лечебнице. Там стояла узкая кровать, которой обычно пользовались роженицы или больные, не способные добраться домой до темноты.
— Дверь не запирается изнутри, — предупредила я.
— Вы опасаетесь за мою честь?
— За своё имущество. Если ночью снова решите выздороветь, услышу раньше, чем вы доберётесь до топора.
— Я начинаю понимать, почему Харроу получил отказ.
— Не произносите его имя так, будто знаете этого человека.