Сердце проклятого принца

— Тем более постарайся не испытывать мою решимость.

— Придётся поймать тебя прежде, чем коснёшься земли.

— А потом?

— Верну в карету, заверну в мех и буду вести себя безупречно.

— Начни с последнего.

Он тяжело вздохнул, но помог мне перебраться на соседнее место и действительно убрал руки. Несколько минут сидел прямо, сложив ладони на коленях и глядя в окно с видом оскорблённой добродетели.

— Ты можешь хотя бы не выглядеть мучеником? — спросила я.

— Не могу. Я страдаю.

— От чего?

— От помолвки, зимы и присутствия самой красивой женщины королевства на расстоянии ладони.

— Пересядь обратно.

— Уже молчу.

Через минуту его пальцы осторожно коснулись моих. Я позволила переплести руки.

К полудню мы остановились возле дорожной заставы. Каменное строение притулилось у моста через замёрзшую реку. Внутри пахло дымом, мокрой шерстью и варёным луком. Капитан Грей хотел очистить для нас отдельную комнату, выгнав оттуда семью торговца сукном, но я отказалась. Торговец ехал с женой, двумя детьми и младенцем. Им было нужнее тепло.

Мы остались в карете. Лакей сменил угли в грелке, кучер проверил полозья, а Бесс доказала, что её корзины способны прокормить небольшой гарнизон. В первой лежали ещё тёплые пирожки с капустой и яйцом, ломти копчёной индейки, сыр, хлеб, яблоки и маленькая банка горчицы. Во второй обнаружились миндальное печенье, засахаренные апельсиновые корки.

— Она всё-таки положила мясные пироги, — сказал Рейнар, заглядывая под салфетку.

— С капустой.

— Это притворство. Я чувствую запах индейки.

— Индейка лежит отдельно и не скрывает своей природы.

Рейнар взял пирожок, откусил и задумчиво прожевал. Пока мы обедали, к карете подошла женщина торговца. Она держала на руках младенца, укутанного в шерстяное одеяло. Ребёнок плакал тонко и непрерывно.

— Простите, госпожа, — сказала женщина, тревожно поглядывая на вооружённых всадников. — Мне сказали, вы разбираетесь в лечении. У него жар с ночи. До Харлингтона ещё несколько часов.

Рейнар открыл дверцу прежде, чем я успела ответить, и помог мне выйти. Младенец оказался горячим, но дышал свободно. Дёсны припухли, на нижней белела первая зубная полоска. Я осмотрела горло, расспросила мать о кормлении и объяснила, как охлаждать кожу тёплой водой, не кутая ребёнка в три одеяла.

— Он не умирает, — повторила я, когда женщина заплакала от облегчения. — Но если начнёт тяжело дышать или откажется пить, остановитесь в ближайшем доме и зовите лекаря.

Из дорожной аптечки я достала пакет ромашки и чистую полотняную салфетку. Женщина пыталась заплатить медными монетами, однако Рейнар сам закрыл её ладонь.

— Купите на них молока старшим детям, — сказал он.

Она посмотрела на его одежду, карету и кольцо с волчьей печатью.

— Благослови вас Бог, ваша…

Рейнар едва заметно качнул головой. Женщина запнулась.

— Ваша милость, — закончила она и поспешила обратно к заставе.

Я проводила её взглядом.

— Она собиралась назвать тебя иначе.

— Люди часто путают обращения.

Рейнар захлопнул дверцу и поправил меховую полость на моих коленях, улыбнулся, однако в глазах сохранилась тревога. Дальше дорога шла через лес. Снег лежал на еловых ветвях тяжёлыми белыми пластами. Иногда с верхушек срывалась целая россыпь, падала за каретой и на мгновение превращала воздух в серебристую пыль. Деревни встречались реже. Свет быстро мерк, между стволами синели сумерки.

Мы говорили о свадьбе.

Не о платье, гостях и количестве блюд, а о том, какой она должна быть для нас. Рейнар не хотел ждать дольше необходимого, но согласился, что сначала следует вернуть мне имя.

Харлингтон показался после наступления темноты. Сначала между деревьями замерцали огни, затем дорога пошла вниз, и мы увидели городок, окружённый невысокой стеной. На площади перед постоялым двором горели фонари. Конюхи выбежали навстречу, слуги распахнули ворота, хозяин заведения стоял на крыльце в парадном сюртуке и кланялся ещё до остановки кареты.

Постоялый двор назывался «Золотой олень». Первый этаж занимали общая зала, кухня и контора хозяина; второй отвели нашей свите. Полы были чистыми, кровати застелены свежим бельём, в каминах горел огонь. На окнах висели плотные шторы, а возле каждой постели стояла медная грелка.

Хозяин провёл нас в отдельную столовую. Он обращался к Рейнару «милорд», но кланялся глубже, чем требовал этот титул. Капитан Грей проверил двери, окна и даже дымоход. Двое солдат остались на лестнице.

На ужин подали луковый суп, жареную курицу и пышный хлеб. Клара сидела с нами, но после второго зевка Рейнар велел ей идти отдыхать. Девушка попыталась возразить, затем уснула почти на середине фразы и позволила лакею проводить себя в комнату.

Мы остались вдвоём. За стеной гудела общая зала. Снизу доносились голоса, стук кружек и скрипка, игравшая весёлую мелодию. Здесь горели только две свечи. Дорожная усталость смягчила привычную собранность Рейнара. Он расстегнул ворот, откинулся на спинку стула и некоторое время молча смотрел на огонь.

— Расскажи о матери, — попросила я.

Он повернул голову и задумался.

— От неё пахло лавандой и бумагой. Она много читала, делала пометки на полях и ругалась, если библиотекарь пытался их стирать. Ненавидела сладкое вино. Любила грозу и открывала окна, хотя слуги боялись молний. Когда сердилась, говорила очень тихо. Все вокруг сразу начинали исполнять приказы быстрее.

— Ты похож на неё. Глазами. Упрямством.

— Последнее могло прийти от отца.

Рейнар усмехнулся, но взгляд остался печальным.

— Отца почти не бывало дома. Государственные дела, поездки, заседания. Он любил мать, однако всегда считал, что времени ещё много. После её смерти стал ещё больше работать. Наверное, так было легче, чем жить в комнатах, где всё напоминало о ней.

— А ты?

— Я остался с Алариком. Мне было девять. Дядя не умел утешать, поэтому отвёз меня в горы и научил стрелять. В первый день я промахнулся двенадцать раз. На второй попал в его шляпу. Он улыбнулся воспоминанию. Я накрыла его руку своей.

— Ты сказал, что Аларик видел твои приступы с самого начала. Они появились после смерти матери?

Улыбка исчезла. Рейнар перевернул ладонь и переплёл наши пальцы.

— Позже. В двадцать лет.

— Девять лет назад.

— Да.

Я вспомнила слова Аларика: девять лет не удавалось всему королевству. Теперь цифра обрела другой смысл.