Страница 103 из 137
— Разумеется. Я спросил лишь потому, что дело будет трудным. Земли разделены между боковыми наследниками, часть продана, часть заложена короне. Появление взрослой дочери Эдмунда разрушит десятки договоров. Вам станут угрожать, предлагать деньги, обвинять в самозванстве.
— Мне уже угрожали, — ответила я. — Это не заставило исчезнуть.
— Вы не понимаете придворной травли.
— Зато понимаю, что такое десять лет жить под чужим именем из-за людей, желавших моей смерти. Слухи не страшнее ножа.
Аларик прищурился. Я ожидала возражения, но он неожиданно улыбнулся.
— Теперь вижу, почему Рейнар выбрал вас.
— Я выбрал её прежде, чем узнал имя, — произнёс Рейнар. Его голос был спокойным, но пальцы крепче сжали мою ладонь. — После святок привезу Элизу в столицу. Она представит бумаги королю, а я добьюсь немедленного открытия дела. До решения суда она находится под моей защитой. После решения получит назад всё, что принадлежало её родителям.
— Защиту? — Герцог посмотрел на соединённые руки. — Полагаю, об этом ты уже позаботился.
— Я отвечаю за неё.
— А свадьба?
— После признания её имени. Я не хочу, чтобы кто-либо заявил, будто присвоил права Розвудов через брак прежде, чем их вернули Элизе.
Я повернулась к нему. Этого решения мы ещё не обсуждали. Рейнар не просил разрешения защищать меня и не собирался отступать перед людьми, присвоившими чужие владения. Но свадьбу отделял от наследства намеренно: никто не должен был заявить, будто его дом добыл земли Розвудов браком.
Аларик медленно провёл большим пальцем по перстню.
— Благородно, — сказал он. — И политически неосторожно. Если претенденты поймут, насколько ценна невеста, они постараются разорвать помолвку.
— Пусть попробуют.
В этих двух словах появился прежний Рейнар — опасный, властный и совершенно уверенный в своих силах. Мне следовало возмутиться, что мужчины снова обсуждают угрозы вокруг моего имени. Вместо этого стало теплее. Рейнар дал понять, что будет рядом, когда придётся защищать собственное право.
— Сначала сообщу отцу, — продолжил Рейнар. — Он должен узнать до нашего приезда.
— Не письмом, — быстро произнёс Аларик. — Такие сведения перехватывают. Я возвращаюсь через два дня и поговорю с ним лично.
— Ты только приехал.
— Государственные дела не уважают праздники. К тому же теперь у меня есть причина торопиться.
Герцог протянул мне медальон.
— До столицы никому не показывайте. Даже здесь. Один слух способен обогнать самый быстрый экипаж.
Совет был разумным. Его тревога тоже могла быть разумной. Однако, забирая украшение, я снова увидела обломанный шип на перстне.
— Благодарю, ваша светлость.
Вечером Аларик попросил показать ему лазарет.
Он объяснил желание благодарностью: здесь Рейнар окончательно поправился, здесь работала его будущая жена, а значит, герцог не мог уехать, не увидев места. Я провела его по палатам, познакомила с сестрой Агнес и показала шкафы с лекарствами. Пациентов после праздника оставалось трое: старый каменщик с больной ногой, прачка с воспалением лёгких и мальчик, рассёкший ладонь игрушечным мечом.
Аларик разговаривал с каждым. Каменщику пообещал прислать удобную трость, прачке поправил одеяло, мальчику показал старый шрам на ладони и убедил, что настоящий воин обязан пережить хотя бы одну глупую рану. Сестра Агнес, обычно относившаяся к знати как к особенно капризной разновидности больных, смягчилась настолько, что сама предложила герцогу настой шиповника.
Я наблюдала и не могла решить, что именно тревожит.
Злой человек не обязан быть злым каждую минуту. Маменька говорила, что опаснее всего те, кто способен на настоящую доброту, пока она не мешает желаемому. Но у меня не было права обвинять Аларика за умение понравиться людям. Не было даже доказательства, что восковая пластинка связана с его перстнем.
— Вы мне не доверяете, — сказал герцог, когда мы вышли из палаты.
В коридоре никого не было. За окнами синел ранний зимний вечер, на стекле серебрился мороз. Я не стала притворяться.
— Мы знакомы меньше суток.
— Разумный ответ. Большинство людей начинают уверять в обратном, едва узнают титул.
— Титул сообщает только положение человека, не характер.
— Этому вас научила кормилица?
— Жизнь.
Аларик остановился возле окна. В профиль он был особенно похож на Рейнара: та же линия носа, тот же упрямый подбородок. Только Рейнар рядом со мной перестал скрывать чувства, а лицо герцога оставалось закрытым даже во время улыбки.
— Нора Хейл, — произнёс он задумчиво. — Я помню её. Высокая женщина с серыми глазами. На балу в доме Розвудов она вылила бокал вина на сапоги одного лорда, когда тот позволил себе непристойность рядом с вашей матерью.
Я повернулась к нему всем телом.
— Вы знали её?
— Видел несколько раз. Она не была человеком, которого легко забыть.
— Почему раньше не сказали?
— До сегодняшнего дня я не знал, что Нора Мур и ваша маменька — одна женщина.
Он ответил естественно. И всё же внутри шевельнулось неприятное чувство. Аларик слишком быстро соединял сведения, слишком хорошо помнил давние лица и слишком мало удивлялся тому, что исчезнувшая наследница выросла именно в лесу возле места покушения.
— А моих родителей?
— Ваш отец был достойным, но доверчивым человеком. Мать — умнее половины мужчин при дворе и достаточно воспитанна, чтобы этого не показывать. Их смерть многим принесла выгоду.
— Кому больше всего?
Аларик посмотрел на меня с новым интересом.
— Вот вопрос истинной Розвуд.
— Это не ответ.
— Больше всего получили трое двоюродных братьев вашего отца. Но выгода не всегда означает вину. Земли успели сменить владельцев, и теперь клубок гораздо сложнее. Не пытайтесь распутать его без защиты.
— Вы говорите как человек, который хочет помочь.
— А вы слышите угрозу?
— Пока только предупреждение.
Несколько секунд мы стояли в тишине. Потом герцог тихо рассмеялся.
— Рейнару действительно повезло. Рядом с вами он хотя бы не умрёт от скуки.
Слово ударило внезапно.
— Почему все в его семье так часто говорят о смерти?
Улыбка Аларика стала неподвижной.
— Все?
— Рейнар сегодня утром сказал, что намерен прожить достаточно долго для свадьбы. Вы в гостиной назвали его выздоровление воскрешением. За обедом следили, когда он коснулся груди. Что с ним происходит?