Страница 101 из 137
— Мне напоминают об этом с самого утра.
— Недостаточно часто.
Первое напряжение отступило. Герцог умел делать это удивительно быстро: замечал человека, обращался прямо к нему, шутил ровно настолько, чтобы не показаться фамильярным. Даже Гидеон, принимавший его меховой плащ, выглядел почти довольным.
Мы прошли в малую гостиную. Там ещё оставались рождественские украшения, в камине горел огонь, на столике стояли чай, горячие булочки и лёгкие закуски. Аларик отказался переодеваться прежде, чем услышит всю историю спасения племянника.
— Только без героических сокращений, — предупредил он, усаживаясь в кресло напротив меня. — Рейнар способен описать собственное воскрешение словами «было неудобно».
— На этот раз было больно, — поправил Рейнар.
— Потрясающая откровенность.
Я улыбнулась, однако слишком точное слово уже прозвучало: воскрешение.
Герцог начал с обычных вопросов. Где находился мой дом? Как далеко от оврага? В котором часу Рейнар появился у двери? Затем расспросы стали подробнее. С какой стороны были расположены раны. Сколько крови он потерял. На какой день спала горячка. Приходил ли в сознание. Что говорил в бреду. Насколько быстро затянулись швы.
Он не задавал их подряд. Между вопросами вспоминал детские болезни племянника, рассказывал, как двенадцатилетний Рейнар сбежал из постели с воспалением лёгких ради конных состязаний, и ругал его нынешнюю беспечность. Забота звучала убедительно. И всё же я постепенно перестала чувствовать себя невестой, знакомящейся с родственником, и снова стала целительницей, дающей показания доктору.
— Вы хорошо разбираетесь в ранах, ваша светлость, — заметила я, поставив чашку.
Аларик посмотрел на меня поверх тонкого фарфора.
— Двадцать лет при армии дают нежелательное образование.
— Вы служили лекарем?
— Хуже. Командиром. Лекари спасали тех, кого мы не сумели уберечь.
Ответ был достойным и печальным. Я почти устыдилась подозрения. Почти.
— А почему вас заинтересовало, что Рейнар говорил в горячке?
Рейнар перевёл взгляд с меня на дядю. Аларик не смутился. Он медленно поставил чашку на блюдце.
— Потому что человек нередко помнит лицо того, кто причинил ему вред, но способен назвать его только в бреду. Рейнар уверен, что нападение было устроено. Если он произнёс имя, оно могло бы спасти нам месяцы поисков.
— Имени не было, — ответила я. — Он говорил о перерезанной подпруге, людях возле оврага и сером плаще.
Пальцы герцога на мгновение замерли возле ручки чашки.
— Сером?
— Возможно. Он потерял много крови, а жар был сильным. Я не могу ручаться за точность каждого слова.
— Разумно. — Аларик снова улыбнулся, но теперь улыбка не коснулась глаз. — Бред — плохой свидетель.
— Иногда. Однако перерезанную подпругу нашли и без его показаний.
— Нашли, — подтвердил Рейнар. — И следы четырёх лошадей там, где должна была находиться только моя группа.
Мужчины заговорили о поисках. Герцог привёз новости: один из пропавших егерей был замечен в порту, деньги семье погибшего загонщика поступили через менялу из столицы, а оружие возле оврага принадлежало не местным людям. Аларик называл даты, имена и суммы без записей. Он явно занимался расследованием, пока Рейнар восстанавливался.
Это должно было успокоить. Вместо этого мне вспомнился Джулиан, так же легко перечислявший подробности медвежьих ран. Я спрятала беспокойство за чашкой.
Обед подали поздно. После рождественских излишеств я не позволила Бесс снова заставлять стол тяжёлыми пирогами и жирными соусами. В меню вошли прозрачный бульон с кореньями, запечённая форель, салат из свёклы с яблоками и орехами, тушёная капуста с тмином и небольшие корзиночки с лимонным кремом. Герцог изучил тарелки с выражением человека, которому вместо праздничной еды предложили нравственное исправление.
— Я ехал через снег почти двое суток, — сообщил он, глядя на салат. — Неужели не заслужил жареного кабана?
— Если вы провели двое суток сидя в тёплой карете, кабан станет наказанием, а не наградой, — ответила я. — Начните с бульона.
Аларик повернулся к племяннику.
— Она всегда отдаёт приказы за твоим столом?
Рейнар спокойно намазал маслом кусок хлеба.
— Только разумные. Неразумные я исполняю по собственному желанию.
Я почувствовала, как краснеют щёки. Герцог перевёл взгляд на меня, потом на Рейнара и негромко рассмеялся.
— Теперь понимаю, почему в письмах Гидеона стало меньше жалоб на твой характер. Я решил, что дворецкий стареет и утрачивает наблюдательность.
— Гидеон никогда не жалуется, — возразил Рейнар.
— Он ставит точку в конце особенно короткого отчёта. В его исполнении это равносильно крику о помощи.
За столом Аларик был ещё приятнее, чем в гостиной. Он рассказывал о дороге, неудачной попытке ночевать в доме сельского судьи и кучере, который отказался ехать дальше, пока герцогский камердинер не накормит лошадей собственным завтраком. Он знал имена слуг, спрашивал госпожу Марш о больном брате, поблагодарил Бесс за лимонный крем и уговорил её принести вторую порцию, хотя десерт прежде назвал подозрительно маленьким. При этом не упускал ничего.
Когда лакей подал Рейнару вино, Аларик проследил, сколько тот выпил. Когда племянник ненадолго прижал ладонь к груди, герцог замолчал посреди рассказа. Когда я потянулась к Рейнару и он сразу убрал руку, будто всё было в порядке, дядя посмотрел на наши лица с непроницаемым выражением. Рейнар заметил внимание.
— Это несварение, — сказал он сухо.
— После прозрачного бульона? — Аларик приподнял бровь. — Тогда леди Роузвуд напрасно лишила меня кабана.
— Я говорил не о сегодняшнем обеде.
Они смотрели друг на друга дольше, чем требовала шутка.
— Разумеется, — произнёс герцог и снова взял вилку.
Я не стала вмешиваться. Однако под столом коснулась пальцами руки Рейнара. Он переплёл наши пальцы и сразу расслабился. Ничего особенного не произошло: ни приступа, ни боли, ни внезапного холода. И всё же Аларик увидел это прикосновение. На его лице сохранилась улыбка, а серебряный нож замер над тарелкой.
После обеда Гидеон принёс две кожаные папки, доставленные вместе с герцогом. Мужчины собирались запереться в кабинете и обсуждать поиски, но Рейнар предложил мне остаться.
— Элиза слышала мои слова в первые дни после нападения и видела людей, расспрашивавших обо мне возле Уиткомба. Её наблюдения важнее половины донесений.