Мой ручной монстр: Кровь за любовь

Ее темные глаза щурились спросонья, пытаясь сфокусироваться на мне в полумраке. В них не было паники, не было ужаса осознания того, что произошло ночью. Была лишь тревога от того, что она проснулась, а меня не оказалось рядом.

Я отложил меч на каменный подоконник и в несколько широких шагов пересек зал, опускаясь перед ней на колени.

— Я здесь, — мой голос прозвучал хрипло и низко.

Я протянул здоровую руку и осторожно коснулся ее щеки. Мои грубые, мозолистые пальцы скользнули по ее нежной коже. Она не отстранилась, наоборот, подалась вперед, прижимаясь щекой к моей ладони, и прикрыла глаза, тяжело выдохнув.

Этот жест абсолютного подчинения и принятия прошил меня насквозь. Мое сердце забилось так сильно, что, казалось, проломит ребра.

Я не смог сдержаться. Одержимость, пульсирующая в моих венах, требовала постоянного подтверждения того, что она моя, что это не сон, который исчезнет с лучами солнца.

Я наклонился вперед и жестко впился в ее губы поцелуем.

В этом поцелуе не было утренней нежности. В нем была лишь жадная, собственническая потребность. Я обхватил ее затылок, не давая ей отстраниться, мой язык властно проник в ее рот, напоминая о каждой секунде прошлой ночи. Я хотел, чтобы она чувствовала мою власть каждую секунду своего существования.

Она тихо застонала, и этот звук стал для меня сладчайшей музыкой. Ее тонкие руки, бледные на фоне моей темной кожи, поднялись и обвили мою шею. Она отвечала мне, неумело, но с такой искренней, отчаянной отдачей, что я едва не потерял рассудок снова.

Я с трудом оторвался от ее губ, тяжело дыша. Мой лоб уперся в ее лоб.

— Тебе больно? — прохрипел я, опустив взгляд на ее обнаженные плечи и синяки на ключицах. Моя рука скользнула ниже, по ее руке, нащупывая пульс на запястье.

Она медленно покачала головой, хотя я видел, как она слегка поморщилась, когда попыталась пошевелиться. Ее нетронутое тело не было готово к той первобытной жестокости, с которой я взял ее. Я был слишком крупным, слишком одержимым, слишком диким.

— Немного, — прошептала она, глядя мне прямо в глаза. — Но это не имеет значения.

— Имеет, — отрезал я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал.

Я отстранился от нее и поднялся на ноги. Вчера в старых сундуках я нашел не только чистый шелк, но и нефритовые баночки с целебными мазями, которые Император использовал для своих наложниц. Мази из цветков сливы, жемчужной пудры и змеиного яда, снимающие боль и заживляющие синяки.

Я подошел к резному шкафу, достал небольшую баночку белого нефрита и кувшин с чистой родниковой водой. Вернувшись к ней, я опустился на колени у самого края шкур.

— Ложись, — приказал я.

Она повиновалась, откинувшись на спину и позволив шелковому одеялу окончательно соскользнуть вниз. Мой взгляд скользнул по ее обнаженному, идеальному телу. Моя кровь снова начала вскипать, концентрируясь внизу живота, но я заставил себя подавить этот порыв. Сначала я должен позаботиться о том, что принадлежит мне.

Я смочил кусок чистого льна в холодной воде и начал осторожно, с невыносимой нежностью обтирать ее кожу. Я смывал следы нашего пота, следы моей несдержанности.

Затем я открыл баночку с густой мазью, которая пахла сладким миндалем и лотосом. Паста легла на мои грубые пальцы.

Я прикоснулся к ее правому бедру, там, где моя хватка оставила самые темные, лиловые следы.

Она прерывисто вздохнула, когда прохладная мазь коснулась ее разгоряченной кожи. Я начал втирать лекарство медленными, круговыми движениями. Мои пальцы, привыкшие держать клинок и ломать кости, действовали нежно, боясь причинить лишнюю боль.

Я обрабатывал каждый синяк, каждую ссадину на ее коленях, каждый след от моих зубов на ее шее и ключицах.

И с каждым моим прикосновением я чувствовал, как невидимые цепи, связывающие нас, становятся всё толще и крепче.

Она смотрела на меня сверху вниз, пока я склонялся над ее бедрами. В ее глазах не было ни стыда, ни страха перед моей огромной, пугающей фигурой. В мире за стенами Башни я был исчадием ада, мясником, утопившим династию в крови. А здесь, на шкурах снежных барсов, я сидел на коленях и благоговейно смазывал мазью синяки на теле своей госпожи.

— Что будет дальше, Боюань? — тихо спросила она, когда я закончил и закрыл нефритовую баночку.

Я поднял взгляд.

— Ничего, — ответил я ровно, без тени сомнения. — Мир за этими дверями перестал существовать.

Я отложил лекарства в сторону и лег рядом с ней, притягивая ее к себе так, чтобы ее спина была прижата к моей груди. Я обнял ее обеими руками, скрестив их на ее животе.

— Генерал Ли не уйдет просто так, — ее голос дрогнул, выдавая затаенную тревогу. — Они будут ждать. Возможно, они попытаются выморить нас голодом. Или пришлют переговорщиков.

— Пусть ждут, — я зарылся носом в ее темные волосы, вдыхая аромат жасмина, который теперь смешался с моим собственным запахом полыни. — Тот, кто попытается выломать эту дверь, умрет прежде, чем успеет сделать шаг внутрь. А если они решат осаждать нас годами... значит, мы проведем эти годы здесь.

Я сильнее прижал ее к себе, чувствуя, как бьется ее сердце под моими ладонями.

— Ты больше не пешка в их играх, Цзинъи. Тебе не нужно выходить замуж за министров. Тебе не нужно кланяться Императору. Тебе не нужно носить тяжелые парадные платья и бояться яда в своей чашке.

Я перекатился на спину, увлекая ее за собой, так что она оказалась лежащей на моей груди. Я посмотрел в ее темные, бездонные глаза, в которых отражались тлеющие угли.

— Твоя единственная обязанность теперь — дышать и смотреть на меня. Всё остальное — моя забота.

Я видел, как осознание глубины моей одержимости отражается на ее лице. Она поняла, что я говорю абсолютно серьезно. Я превратил эту башню в гробницу для всего мира и в храм для нее одной. Я готов был вечно питаться крысами и пить дождевую воду, готов был сойти с ума в четырех каменных стенах, лишь бы она принадлежала только мне.

Она не стала спорить. Не стала кричать о свободе или о долге перед Империей. Принцесса просто опустила голову на мою здоровую грудь, прямо над тем местом, где билось мое сердце.

Ее рука скользнула по моим жестким волосам.

— Мой безумный страж, — прошептала она, и в ее голосе звучала такая темная, отчаянная нежность, что она окончательно сковала мою волю.

Я закрыл глаза, обнимая ее так крепко, словно пытался вдавить ее в свою плоть.