Наследницы

Триша связалась с гостями, написав всем тем, кого их отец действительно хотел бы видеть, например механику, который поддерживал в рабочем состоянии его старенький «Мерседес», и давно ушедшему на пенсию секретарю из «Нью-Йоркера». Она не стала звать тех, кого отец считал «фальшивками», например Милли Ривз, главу исторического общества Саутпорта, отказавшую отцу в особой благодарности по случаю семидесятилетия, потому что ей не понравился слог некоторых его книг. У дверей собралась небольшая охрана в виде одного здоровенного вышибалы из местного бара и двух помощников из галереи Лизы, чтобы отличать местных любителей похорон от фанатиков. Местных пропускали без скандалов.

Даже Мэгги, обычно на мероприятиях любившая стоять в стороне, а не работать, бросила все свои силы на создание художественного трибьюта отцу в западной части, где придомовая лужайка переходила в луг: там она подготовила инсталляцию из его любимых парусов и спинакеров, подвешенных высоко в воздухе на специальных подставках, позаимствованных у старого бойфренда-фотографа, который привез их на грузовике из Нью-Йорка вместе с генератором и светом.

Когда Дэвид Хьюз закончил свою речь, Лиза, Мэгги и Триша встали и вместе двинулись к сцене. Лиза хотела, чтобы Триша была рупором всех сестер, утверждая, что она будет «менее эмоциональна» и сможет произнести речь без пауз. Триша была одновременно польщена и ранена таким заявлением. В итоге Мэгги настояла, что они выступят вместе, сказав:

– Мы же сестры Суини. Это наша сильная сторона. Награды за публичные выступления, шестой класс, Милли-Хилл, «Зачистка Суини». Говорить – наш конек.

Триша согласилась.

– Каждый из нас должен прочитать что-то из написанного папой. Что-то, что откликается у нас в сердце.

Именно это они и сделали. Лиза, будучи самой старшей, должна была говорить первой. По пути на сцену она обняла Виви и Фитца. Встав у микрофона, она несколько раз глубоко вздохнула. Обычно она была уверенным в себе оратором, но сейчас несколько раз сбилась из-за приступов слез в попытке произнести вступительные слова. Она взглянула на сестер и окунулась в спокойный ритм рассказа о рабочей этике их отца. Она поделилась с гостями тем, как отец за обеденным столом зачитывал им свои эссе или пассажи из книги.

– Мы всегда были его первой аудиторией. В детстве многое из того, о чем он говорил, мы не понимали, но знали одно – нам нравится слушать его рассказы.

Затем она зачитала отрывок из статьи в «Йель Ревью» под названием «Предчувствие конца» об инстинктивном умении определять, что произведение закончено, когда оно «полностью написано, отполировано до самого блеска, но не настолько, чтобы можно было усомниться в его искренности». Лиза закончила словами:

– Мой отец достиг того самого блеска, яркого, но не настолько, чтобы вы хотя бы на минуту могли в нем усомниться. Желаю, чтобы все мы могли так же хорошо почувствовать свой момент, когда настанет пора уходить.

Мэгги была следующей, она изящно поднялась на сцену и обняла Лизу. На ней было длинное черное платье с ярким оранжево-розовым платочком в волосах и круглые серебряные серьги. Сперва она слегка нервничала, представившись прозвищем, которое дал ей отец, когда она была подростком:

– Некоторые из вас знают меня как Безумную Мэгги. Так отец называл меня большую часть моего подросткового возраста. Понятия не имею почему, – сказала она с усмешкой.

Затем она вспомнила, как часто в канун Рождества, украсив елку, они собирались у камина и слушали, как отец читал классику Трумена Капоте «Воспоминания об одном Рождестве».

– Отец описывал это произведение как «все, что имеет значение в жизни, выраженное на десяти страницах». В колледже мне пришлось туго, возможно, некоторые из вас об этом знают. Мама только что умерла, в голове у меня была привычная путаница. Я не могла рисовать, не могла есть, и единственное, на что была способна, – заниматься различными способами самолечения и целыми днями валяться в постели. А потом приехала эта открытка со Снупи. – Она подняла вверх открытку с изображением бигля, лежащего на крыше своей собачьей будки, которую прислал отец. В толпе раздался смех. – Внутри была двадцатидолларовая купюра и надпись: «Для твоего фонда Фруктового пирога». – Мэгги сделала паузу, собираясь с мыслями, и продолжила: – В качестве постскриптума отец добавил: «Этот момент – величайшее испытание твоей силы, моя Безумная Мэгги. Используй эту боль и преобразуй ее в творчество». Используй эту боль и преобразуй ее в творчество. Спасибо, папа. Я сделала это тогда и делаю это сейчас.

Триша немного подождала, чтобы дать Мэгги побыть на сцене. Мэгги воспользовалась этим, аккуратно поклонившись и отбив удар кулачком для сестер. Триша ни капельки не волновалась. Она писала свою речь до самой ночи, а с утра встала, надела кроссовки и отрепетировала ее несколько раз во время пробежки. Триша вернулась к тому, куда, как знали все присутствующие, нужно было вернуться, – к началу.