Страница 55 из 78
Глава 14. Суд о расторжении клятвы
Зал Совета клятв был построен так, чтобы человек, вошедший туда, сразу вспоминал: его частная жизнь давно стала государственным делом.
Высокие стены, светлые плиты пола, семь кресел судей под гербовой резьбой, длинные столы для сторон и узкие места для свидетелей. Ничего лишнего. Никаких цветов, никаких мягких драпировок, никакой возможности сделать вид, что здесь говорят о чувствах. Здесь любовь превращали в договор, верность — в печать, а семейную боль — в строку протокола.
Я вошла под руку с Кассианом.
Со стороны это выглядело правильно: муж сопровождает жену на срочное заседание. Его ладонь лежала поверх моей руки легко, без давления. Но я чувствовала, как под рукавом у меня тянет кожу временная печать на кольце. Артефакт оставался при мне, и именно это раздражало Кассиана сильнее, чем он показывал.
— Еще не поздно отозвать ходатайство, — сказал он тихо, пока пристав отмечал наши имена.
— Поздно было подписывать мой надзор без моего согласия.
— Вы снова выбираете красивую формулировку вместо разумной.
— Нет. Я выбираю ту, которую можно внести в протокол.
Он чуть склонил голову, будто уступил мне право на последнюю фразу. Но я уже знала: Кассиан уступал в мелочах только тогда, когда собирался забрать главное.
У стола заявителя стояла Мелисента Вейр. В строгом синем платье, с серебряным знаком комиссии у горла, она выглядела не союзницей, а частью закона, которая по случайности оказалась рядом со мной. И это было лучше. Союзницу легко обвинить в пристрастии. Закон обвинять сложнее.
Рядом с ней раскладывал бумаги нотариус Севир Марн, сухой старик с тонкими пальцами и привычкой проверять каждую печать дважды. Он не улыбнулся мне, только кивнул.
— Говорите спокойно, — сказала Мелисента, когда я подошла. — Отвечайте на вопрос, а не на намек. Если магистр Терран будет выводить вас на чувство, возвращайтесь к документу.
— А если Совет уже решил?
— Тогда пусть решение будет вынесено при свидетелях и под запись.
Это почти дословно повторяло мою мысль, и я впервые за утро почувствовала не облегчение, а устойчивость. Не надежду. Надежда слишком часто просит верить вперед. Устойчивость требует только стоять на ногах.
Кассиан занял место напротив. За его спиной сел лекарь Лирс, еще один врач в темной мантии и Арвел Несс с толстой папкой. Я сразу узнала эту папку: в ней были собраны мои ночные письма, записи о выездах, заключение о следовом истощении, сведения о визите в Черный архив и, вероятно, все, что могло сделать меня не опасной, а неудобной.
Слева, за низким барьером для вызванных лиц, стоял Рейнард Сорель.
Я не видела его с ночи Черного архива. На нем был простой темный камзол без знаков должности, лицо резче обычного, под правой скулой желтел след старого удара. Он не пытался поймать мой взгляд. Это было правильно. Любой лишний жест между нами Кассиан превратил бы в довод.
Но когда пристав объявил начало заседания, Рейнард все же поднял глаза. Всего на мгновение.
Этого хватило, чтобы я вспомнила: я не одна в смысле дела. Но отвечать за себя все равно должна сама.
Председательствовала Велария Эттель, женщина с седыми волосами, убранными так туго, будто даже пряди подчинялись судебному порядку. Ее голос был негромким, но зал слушал.
— Рассматривается срочное ходатайство Алесты Вальт, в браке Терран, о проверке законности домашнего надзора, приостановлении передачи клятвенного артефакта Палате и начале процедуры расторжения брачной опеки. Госпожа Терран, вы подтверждаете заявление?
Я поднялась.
— Подтверждаю.
— Вы понимаете, что расторжение брачной опеки при действующем браке является исключительной мерой?
— Понимаю.
— Вы утверждаете, что ваш супруг, магистр Кассиан Терран, использует брачный договор во вред вашим правам?
— Я утверждаю, что магистр Терран подписал распоряжение о моем домашнем надзоре, ограничил переписку, передвижения, встречи и доступ к собственному артефакту, хотя является заинтересованным лицом в деле о смерти моего первого мужа.
В зале стало тише.
Слово «первого» прозвучало сухо, без рыдания, без вызова. Именно так я и хотела. Не вдовья боль. Факт.
Велария Эттель посмотрела на Кассиана.
— Магистр Терран, вы признаете факт подписания распоряжения?
Кассиан поднялся не спеша.
— Признаю. Распоряжение было вынужденным и временным. Моя жена находилась в состоянии следового истощения после контакта с посмертным эхо, незаконно проникла в Черный архив Палаты вместе с лишенным должности Рейнардом Сорелем, была рядом с Савеном Роттом в момент его смерти и проявляла навязчивый интерес к обстоятельствам гибели Дамиана Орсо, официально признанной закрытой.
Он не сказал ни одного лишнего слова. Все верно, все почти честно, все расставлено так, чтобы я выглядела женщиной, которая идет по следу не потому, что след существует, а потому, что не может отпустить мертвого.
— Я не требую признать супругу недееспособной, — продолжил Кассиан. — Я прошу Совет сохранить охранные меры до завершения проверки. Госпожа Терран обладает редким даром, который при неправильном использовании опасен для нее и для дела. Если ею управляют чужие внушения, мы обязаны сначала защитить ее, а уже потом спорить о свободе.
«Защитить» прозвучало почти благородно.
Я не смотрела на его лицо. Я смотрела на руки. Левая, с закрытым манжетом, лежала на папке. Большой палец едва заметно нажимал на край кожи, будто удерживал не папку, а нетерпение.
Велария повернулась к лекарю.
— Лирс, вы осматривали госпожу Терран после смерти Савена Ротта?
— Да, госпожа председатель.
— Ваш вывод?
Лирс встал. Ему было неуютно. Я заметила это сразу и занесла в память. Человек, которому неуютно лгать полностью, часто выбирает половину правды.
— Признаков полного расстройства рассудка не выявлено, — сказал он. — Однако есть истощение, бессонница, повышенная фиксация на посмертных проявлениях, а также риск усиления дара через клятвенный артефакт.
— Основания для лишения самостоятельности? — спросила Мелисента.
Лирс взглянул на нее.
— На момент осмотра — нет.
— Основания для полного домашнего надзора?
— Это вопрос не только медицинский.
— Я задала медицинский.
Он сжал губы.
— Медицинских оснований для полного надзора я не установил. Я рекомендовал покой и ограничение следовой нагрузки.