Страница 22 из 78
— Алеста, дорогая, вряд ли господин Ротт пришел к нам с реестром классификаций.
— Разумеется, — сказала я. — Простите. После вчерашнего мне трудно не думать о деталях.
— Это естественно, — откликнулась Мелисента. — Женская память цепляется за мелочи, когда сердце ищет опору.
— Иногда мелочи — единственное, что не успевают подделать, — ответила я.
Кассиан улыбнулся гостям.
— Моя жена после общения с архивами стала опасно внимательна.
— Это достоинство, — сказал Дарвий Лоран. — Если не мешает спать мужу.
Смех прошел по столу, негромкий, приличный. Разговор перешел на новый театр, потом на последнюю помолвку в доме Каверн. Но я уже получила то, что хотела: Савен Ротт знал о пластинах больше, чем сказал. Илисса боялась его. Мелисента любила наблюдать за трещинами в чужих браках. Дарвий Лоран замечал все и пока не выбирал сторону.
А Кассиан играл мужа безупречно.
Он следил, чтобы мне подливали воду, а не вино. Отодвигал блюда, к которым я не притрагивалась. Один раз наклонился и тихо спросил:
— У тебя болит голова?
Так заботливо, что Мелисента умиленно посмотрела на нас.
— Нет, — ответила я так же тихо. — Только память.
Его пальцы на ножке бокала замерли.
И именно тогда рукав его сюртука чуть сдвинулся.
На левом запястье, у самой кости, открылся тонкий ожог.
Не свежий. Но глубокий. Неровный, серебристый, будто металл не просто обжег кожу, а оставил под ней след клятвенного разрыва.
Здесь.
Элиан Сеттар ткнул себе в запястье.
Здесь. Серебро кусало.
Я смотрела всего миг.
Ровно столько, сколько могла позволить себе женщина, заметившая деталь в движении мужа. Потом перевела взгляд на свечи, на бокал, на собственную тарелку.
Не слишком часто, сказала память голосом Рейнарда. Смотрите на тех, кто заметит, что вы смотрите.
Я посмотрела не на ожог.
На Дарвия Лорана.
Советник видел.
Не ожог. Меня. Мой взгляд. То, как я быстро отвела глаза. И на его лице впервые за вечер исчезла вежливая мягкость.
Он что-то знал.
Или понял, что я знаю.
Ужин продолжался еще почти час.
За это время я улыбалась, отвечала на вопросы, слушала разговоры о пустяках и держала спину прямо. Кассиан был внимателен ко мне до конца вечера. Он ни разу не задал прямого вопроса. Ни разу не упрекнул. Ни разу не показал гостям, что между нами стоит не усталость, а дело об убийстве.
Когда гости поднялись, он проводил каждого лично.
Мелисента поцеловала воздух у моей щеки.
— Берегите себя, дорогая. Слишком много правды вредно женскому лицу.
— Неправда вредит сильнее, — сказала я.
Она засмеялась.
— Теперь понимаю, почему магистр Терран на вас женился.
Я посмотрела на Кассиана, стоявшего рядом.
— Я тоже начинаю понимать.
Он не изменился в лице.
Когда последняя карета отъехала, дом наконец опустел от чужих голосов. Слуги убирали столовую. В холле догорали лампы. Я хотела подняться наверх, но Кассиан остановил меня у лестницы.
— Прогуляемся в саду.
Это не было вопросом.
Я устала настолько, что спорить было почти больно. Но отказаться значило показать, что я боюсь.
— Сейчас холодно.
— Я попрошу плащ.
— Не нужно. Я выдержу.
Мы вышли через стеклянные двери в сад. Ночь была влажная, дорожки блестели после дождя, в оранжерее горел слабый свет. Из дома за нами не пошли. Кассиан сделал так, чтобы разговор остался без свидетелей.
Как всегда.
— Ты сегодня была великолепна, — сказал он.
— Ты уже говорил.
— За ужином это была вежливость. Сейчас — оценка.
— Ты оцениваешь жену?
— Сегодня да.
Я остановилась у низкой каменной чаши, где после дождя собралась вода. В ее темной поверхности отражались окна дома.
— И каков результат?
Кассиан встал рядом. Не слишком близко. Но достаточно, чтобы я чувствовала его присутствие.
— Ты умнее, чем была год назад.
— Люди часто умнеют после унижения.
— И опаснее.
— Для кого?
Он посмотрел на меня.
— Для себя.
Я почти рассмеялась. Устало, тихо, без радости.
— Ты все еще держишься этой версии.
— Потому что она пока самая милосердная.
— Милосердие не твоя сильная сторона, Кассиан.
— Ты удивилась бы.
Я повернулась к нему.
— Правда? Тогда удиви меня. Скажи, что случилось с Дамианом.
Он молчал.
— Скажи, почему его внесли в реестр мертвых до официального обнаружения тела.
Ничего.
— Скажи, почему пластину назвали запрещенной после его смерти.
Он смотрел на меня так, будто я подходила к краю, который он уже мысленно отметил для себя.
— Скажи, почему человек у Серых конюшен боится магистра с ожогом на левом запястье.
Вот теперь его лицо изменилось.
Не сильно.
Но я увидела.
Кассиан очень медленно поднял левую руку и поправил манжету, закрывая ожог.
— Ты все-таки поехала к Сеттару.
Я не ответила.
Он и не ждал.
— Его память повреждена, — сказал Кассиан. — Любые его слова бесполезны.
— Я не сказала его имя.
— Не нужно быть дознавателем, чтобы понять маршрут женщины, которая задает вопросы о мертвом кучере.
— Он не мертв.
— Пока.
Холод прошел вдоль позвоночника.
— Это угроза?
Кассиан повернулся ко мне полностью.
— Это предупреждение. Ты входишь в круг людей, которые не станут щадить ни тебя, ни тех, кто окажется рядом. Кучер, служанка, бывший дознаватель, управляющий Орсо — все они станут расходом, если ты продолжишь.
Рейнард.
Лина.
Эллар.
Элиан.
Он назвал их не случайно. Не всех прямо, но достаточно точно, чтобы я поняла: дом слушал, город смотрел, а Кассиан собирал нитки быстрее, чем я хотела верить.
— Ты хочешь, чтобы я остановилась из страха за других.
— Я хочу, чтобы ты поняла цену.
— Ты сам ее назначаешь?
— Нет.
— Но платят почему-то те, кто мешает тебе.
Он приблизился на шаг.
— Ты считаешь меня убийцей?
Вопрос был прямым.
Слишком прямым.
Если бы я сказала «да», он получил бы то, чего ждал: эмоцию, обвинение, признание моей готовности идти против него. Если сказала бы «нет», солгала бы так явно, что унизила бы себя.
Я выбрала третье.
— Я считаю тебя человеком, который боится правды о смерти Дамиана больше, чем моей ненависти.
Кассиан долго смотрел на меня.
Потом тихо сказал: