Страница 17 из 78
— Не обольщайтесь. Вы все еще двигаетесь так, будто хотите, чтобы вас поймали.
— А вы все еще говорите так, будто не собираетесь помогать, но уже ищете шляпу.
Рейнард задержал на мне взгляд.
Потом надел шляпу.
— Нижняя пристань грязная, шумная и не любит дорогие лица. Опустите вуаль ниже, не спорьте на улице и не называйте мое имя при посторонних.
— Как мне вас называть?
— Никак.
— В разговоре это неудобно.
— Прекрасно. Меньше разговоров.
Часовщик проводил нас через черный ход. Во дворе стояла закрытая повозка с выцветшей эмблемой прачечной. Рейнард открыл дверцу.
— Садитесь.
— Вы приехали в этом?
— Нет, я ношу повозки в кармане для впечатлительных вдов.
Я посмотрела на него.
— У вас тяжелый характер.
— Зато легкая повозка. Садитесь.
Я села.
Мы поехали не сразу к пристани. Рейнард велел кучеру сделать круг через рыбный рынок, потом свернуть к складам, потом снова вернуться на широкую дорогу. Я сначала молчала, потом не выдержала:
— Вы проверяете хвост?
— Да.
— И?
— Вы либо ушли чисто, либо за вами послали людей умнее меня.
— Такое бывает?
— Что люди умнее меня? Редко, но я стараюсь не исключать неприятное.
Он сказал это так сухо, что я почти улыбнулась.
Почти.
Нижняя пристань открылась за последним поворотом: мокрые деревянные настилы, склады с облупленными вывесками, крики грузчиков, запах рыбы, дегтя и холодной реки. Здесь столица переставала притворяться благородной. Вода била о сваи, канаты скрипели, люди ругались открыто, а не вежливыми фразами за фарфоровыми чашками.
Серые конюшни стояли у самого края пристани.
Длинное низкое здание, крыша в пятнах плесени, ворота перекошены, над входом висела старая доска с нарисованной лошадью. Лошадь когда-то была серой, теперь стала цвета грязной муки.
Рейнард остановил меня у угла склада.
— С этого момента говорю я.
— Почему?
— Потому что вы выглядите как женщина, которая считает, что прямой вопрос обязан получить прямой ответ.
— А это плохо?
— На Нижней пристани за это могут дать прямым кулаком в лицо.
— У меня есть вы.
— Я не украшение при вашей смелости.
— А кто?
Он посмотрел на меня с раздражением, но ответил:
— Человек, который хочет дожить до вечера.
В конюшнях было тепло и душно. Пахло лошадьми, мокрым сеном, кожей и дешевым табаком. У стойла возился плотный мужчина с рыжими бакенбардами. Он окинул нас взглядом и сразу решил, что мы не покупатели.
— Закрыто.
— Для кого? — спросил Рейнард.
— Для всех, кто не привел лошадь.
— Нам нужен Элиан Сеттар.
Мужчина перестал натягивать ремень.
— Нет тут такого.
— Был.
— Много кто был.
— Он работал кучером на ночных выездах. Возил закрытые экипажи. Бледный, с родимым пятном у виска, левую руку держит хуже правой.
Рыжий посмотрел внимательнее.
— Вы из Палаты?
— Хуже, — сказал Рейнард. — Я задаю вопросы без жалованья.
Мужчина усмехнулся, но глаза остались настороженными.
— Сеттар больше не ездит.
— Умер?
— Нет. Был бы умер, хлопот меньше.
— Где он?
Рыжий сплюнул в солому.
— А мне какая выгода помнить?
Рейнард положил на деревянную перегородку монету. Не крупную. Достаточную, чтобы разговор начался, но не настолько щедрую, чтобы нас сочли отчаявшимися.
— Такая.
Рыжий накрыл монету ладонью.
— В задней пристройке. Только толку от него нет. После той ночи он половину слов забыл, вторую путает. Иногда свое имя спрашивает.
Я невольно шагнула вперед.
— После какой ночи?
Рейнард бросил на меня предупреждающий взгляд.
Поздно.
Рыжий сразу перевел внимание на меня.
— А вы кто ему будете?
— Никто, — ответил Рейнард. — Она платит.
— Тогда пусть платит больше.
Я достала из кошеля вторую монету и положила рядом с рукой рыжего. Рейнард тихо выдохнул, явно считая это ошибкой, но спорить не стал.
— После какой ночи? — повторила я.
Мужчина взял монету.
— После моста. Привез экипаж без пассажира, сам в крови, глаза пустые. Лошадь загнал так, что бедная неделю хромала. С тех пор все у него в голове перемешалось. То говорит, что возил покойника, то что магистра, то что дождь был сухой. В общем, дурной стал.
— Кто его лечил? — спросил Рейнард.
— Лекарь из Палаты приходил.
— Имя?
— А мне откуда знать? У них у всех лица такие, будто родились уже с печатью на лбу.
— Что с формой Сеттара?
Рыжий насторожился.
— С какой еще формой?
— Рабочей. Плащ, жилет, пуговицы.
— Вы что, за тряпками пришли?
— За памятью, — сказал Рейнард.
Рыжий замолчал.
Я видела, что он понял. Не все, но достаточно. В этом городе даже конюхи знали: вещи иногда говорят громче людей. Особенно если люди боятся.
— Форма у него, — буркнул он. — Не расстается. Спит с жилетом под головой, как с девкой.
— Отведите нас.
Задняя пристройка была низкой, с одним мутным окном. Внутри горела коптящая лампа. На узкой кровати сидел худой мужчина лет сорока, хотя выглядел старше. Волосы спутаны, щеки впалые, у левого виска темнело родимое пятно. Левую руку он держал на коленях, пальцы согнуты, будто их когда-то свело судорогой и не отпустило до конца.
Он смотрел на стену.
Рядом на табурете лежал темный кучерский жилет.
— Элиан, — позвал рыжий. — К тебе.
Мужчина моргнул.
— Куда?
— Не куда. Кто.
— Кто?
Рыжий поморщился.
— Вот видите.
Рейнард вошел первым, медленно, без резких движений.
— Элиан Сеттар?
Мужчина посмотрел на него.
— Был.
— А сейчас?
— Не помню.
У меня сжалось горло.
Не от жалости даже. От злости. Кто-то взял живого человека и вынул из него часть жизни, как вырывают страницу из книги, а потом бросил в пристройке у конюшен доживать между чужими насмешками.
— Вы возили Дамиана Орсо в ночь дождя? — спросил Рейнард.
Элиан нахмурился.
— Дождь был.
— Куда ехали?
— Дождь был сухой.
Рыжий развел руками.
— Я же сказал.
Рейнард не раздражался. Он присел напротив Сеттара, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Лошадь звали как?
Элиан заморгал.
— Лошадь?
— Та, которую вы загнали в ту ночь.
— Не я.
— Не вы?
— Она сама бежала. Я держал. Плохо держал.