Страница 16 из 78
Я поняла: сейчас он решает. Войти или нет. Потребовать обыск или отступить. Если войдет, он найдет письмо? Нет, письмо уже в подкладке шкатулки. Кольцо? Возможно. Баночка с пудрой не была надежным тайником, только быстрым. Но если он начнет проверять все женские вещи, его контроль станет явным, грубым, не оставляющим места для красивых объяснений.
Кассиан не любил явное.
Он отступил первым.
— Завтра ты останешься дома.
— Нет.
— Это не просьба.
— Тогда и мой ответ не вежливость.
— Я могу закрыть ворота.
— Можешь. А я могу написать прошение в Совет клятв о брачном надзоре и указать, что магистр Палаты ограничивает мои передвижения после опознания бывшего мужа. Как думаешь, Кассиан, сколько людей с удовольствием прочитают эту жалобу до того, как ее отклонят?
Он смотрел на меня с новым выражением.
Не гнев.
Не страх.
Интерес.
Неприятно было понимать, что именно сейчас я стала для него не женой, не обязанностью, не женщиной, которую нужно удержать, а задачей, достойной его внимания.
— Дамиан плохо на тебя влиял, — сказал он.
— Нет. Он слишком поздно начал.
Я закрыла дверь сама.
Не хлопнула. Просто закрыла и повернула ключ.
Только после этого позволила себе сесть на пол прямо у порога. Ноги больше не держали. Руки тоже. В висках стучала кровь, в горле стоял сухой ком. Я сидела в темноте и слушала, как шаги Кассиана удаляются по коридору.
Он не стал ломать дверь.
Значит, пока боялся не меня.
Боялся того, что я могла вынести из пустого кабинета.
Утром я проснулась еще до рассвета.
Сон был коротким и бесполезным. Мне снилась вода под Северным мостом, но вместо Дамиана за перила держалась я сама. Чья-то рука в черной перчатке разжимала мои пальцы один за другим, спокойно, почти ласково. Я проснулась в тот момент, когда сорвалась вниз, и долго лежала, глядя в серый потолок, пока сердце не перестало биться в горле.
Кассиан велел мне остаться дома.
Значит, ехать нужно было сразу.
Я оделась без помощи Лины: темное простое платье, старый плащ, перчатки без герба Терранов. Письмо Дамиана я оставила в подкладке шкатулки. Брать его с собой было бы глупо. Кольцо спрятала иначе: зашила в узкий внутренний карман корсета, рядом с косточкой. Неприятно, зато надежнее пудры.
Выйти через главный вход было невозможно. Через служебный — почти невозможно. Но у дома была оранжерея, а у оранжереи — дверь для садовника, которую зимой редко запирали магически, потому что от нее тянуло сыростью и защитные нити быстро портились.
Я успела пройти сад до того, как на востоке посветлело.
У ворот для поставщиков меня заметил мальчик-слуга с корзиной для угля. Он открыл рот, но я приложила палец к губам и протянула ему серебряную монету.
— Я была в оранжерее, — сказала я.
Он посмотрел на монету.
— Вы там и были, госпожа.
— Умный мальчик.
— Просто бедный, госпожа.
Это был самый честный ответ за последние дни.
На улице я наняла первый извозчичий экипаж без гербов и велела везти меня к улице Семи Фонарей. Рейнард дал знак через часовщика, но ждать правильного канала у меня не было времени. Мне нужен был он сам. Если я пойду к Элиану Сеттару одна и Дамиан окажется прав, первый живой след может стать последним.
Лавка часовщика стояла между булочной и мастерской по ремонту зонтов. Над дверью висели семь маленьких фонариков, хотя сейчас горели только три. В витрине тикали десятки часов: карманные, настенные, дорожные, детские, с кукушкой, с серебряным боем, с магическими стрелками, которые показывали не время, а оставшийся срок обещания.
Я вошла, когда хозяин только снимал ставни.
Старик с узким лицом поднял глаза и сразу посмотрел на мои руки. Не на лицо. Не на платье. На руки.
— Часы? — спросил он.
Я положила на прилавок половину карточки Рейнарда.
— Они снова спешат.
Часовщик взял карточку, перевернул, посмотрел на три точки над линией и спрятал под прилавок.
— Все часы спешат, когда люди торопятся.
— А когда опаздывают?
— Тогда обычно уже не приходят.
Мне не понравился этот ответ.
— Мне нужен господин Сорель.
— Многим нужен.
— Мне срочно.
Старик взял маленькие щипцы и начал поправлять механизм карманных часов так спокойно, будто перед ним не стояла женщина, сбежавшая из дома магистра Палаты.
— Срочность не делает вас единственной.
— Передайте ему имя Элиан Сеттар. Нижняя пристань. Серые конюшни. И что у меня есть причина идти туда сегодня.
Щипцы остановились.
На лице часовщика ничего не изменилось, но в лавке сразу стало тише, хотя часы продолжали тикать.
— Откуда у вас это имя?
— От мертвого человека.
— Плохой источник.
— Зато настойчивый.
Он поднял на меня глаза.
— Ждите в задней комнате. Если за вами пришли, я вас не знаю.
— А если за мной не пришли?
— Тогда тоже.
Задняя комната пахла маслом, пылью и сушеными яблоками. Там стояли два стула, узкая лежанка и стол, заваленный разобранными механизмами. На стене висели часы без стрелок. Я села и только тогда поняла, что дрожу от холода.
Или от того, что впервые за долгое время действовала не внутри чужого разрешения.
Рейнард появился через двадцать минут. Без стука. В сером пальто, с мокрыми от тумана волосами и таким лицом, будто я была именно той неприятностью, которую он ожидал с утра.
— Вы совсем не умеете ждать, госпожа Терран.
Я встала.
— Доброе утро и вам.
— Я просил не ходить, если за вами следят.
— За мной следят дома. Поэтому я ушла до того, как слежка проснулась.
— Блестяще. Преступники обычно тоже уважают утренний сон.
— Если хотите отчитать меня, делайте это по дороге.
— Я еще не сказал, что пойду.
— Скажете.
— Почему вы так уверены?
Я достала из рукава копию письма, которую успела сделать ночью на тонкой бумаге. Не все письмо. Только строки об Элиане Сеттаре и пуговицах. Оригинал оставался дома.
Рейнард прочитал, и его лицо стало серьезнее.
— Где подлинник?
— В безопасном месте.
— В доме Террана?
— Я сказала: в безопасном месте, а не в разумном.
Он посмотрел на меня так, будто хотел выругаться, но вспомнил, что перед ним все-таки дама.
— Вы принесли копию, но не подлинник. Уже лучше.
— Я рада, что мое обучение вас устраивает.