Дымок

27

Особенность гнева в том, что он заглушает чувство самосохранения – даже у такого человека, как Барни Бойлер, чьё чувство самосохранения годами оттачивалось на точильном камне Департамента полиции Нью-Йорка. Сойдя с поезда «Амтрак», прибывшего поздним вечером из Райнклиффа на Пенсильванский вокзал Нью-Йорка, Барни так злился на жизнь в целом, «Армтрак» в частности и Фредерика Урбана Грёбаного Нуна

в особенности

, что ему было бы плевать, даже подсади нюхачи «жучок» ему в наручные часы.

К счастью для него, они ещё не успели этого проделать. Более того, все его многочисленные недруги, стоящие на страже закона, справедливости и американской мечты, были заняты чем-то другим и в другом месте, пока Барни топал по грязной платформе и грязным ступеням Пенн-Стейшн и продирался через грязных бомжей, влачащих своё неспешное и жалкое существование в здании вокзала. Наконец Барни нашёл таксофон на стойке – даже не кабинку, где мог бы укрыться от посторонних глаз и ушей – и набрал домашний номер Мордона Лита. В этот момент ему было плевать на всё, кроме желания расквитаться.

– Алло?

– Это Барни.

Пара секунд озадаченного молчания, затем:

– Барни? Какой Барни?

– Да пошёл ты, Лит!

– А, Барни! Извини, не узнал твой голос, он звучит как-то иначе.

Сейчас сам Барни не узнал бы себя; он кипел от ярости.

– Нам нужно встретиться, – прохрипел он, в то время как семьи приезжих из Айовы с широко раскрытыми глазами шарахались от него и делали крюк по вокзалу, лишь бы обойти подальше. – Прямо сейчас, – добавил Барни, громко скрежеща зубами.

– У меня другие планы на вечер.

–

Теперь

они изменились.

Лит сухо и хрипло вздохнул – Барни не удивился бы, если из телефонной трубки посыпались бы засохшие листья.

– Могу встретиться с тобой в одиннадцать, – наконец согласился Лит, вымученно растягивая слова. – Рядом с моим домом есть бар.

Как Барни уже дал себе труд выяснить, Лит жил в Верхнем Ист-Сайде, на Парк-авеню, где номера домов начинались с 90. Насколько он знал, баров там не густо.

– Правда что ли?

– Он называется «Cheval».

[62]

[«Лошадь» (фр.).]

Это, скорее, бистро.

«Ну, конечно», – подумал Барни.

– Увидимся там в одиннадцать, – прохрипел он. – Ты и вся королевская рать.

Derrière du cheval,

[63]

[«Позади лошади» (букв. фр). Позади у лошади, надо полагать, жопа. Хотя по дальнейшему описанию заведения не вполне понятно, что имел в виду Барни. Может, я не распознала какую-то шутку или игру слов.]

если вам интересно мнение Барни. Как и большинство ресторанчиков на боковых улицах Манхэттена, этот располагался на первом этаже бывшего частного дома, и потому представлял собой вытянутое в длину помещение с невысоким потолком. Интерьер выдержан в тёплых пастельных тонах, с золотистой фурнитурой и тёмной отделкой под дерево. Бар в форме полумесяца находился недалеко от входа, у правой стены. За ним начиналась обеденная зона со столиками, накрытыми белоснежными скатертями – большинство столиков в это время пустовали.

Собственно, кроме еврейских владельцев и латиноамериканской обслуги в одиннадцать вечера в пятницу здесь засиделись лишь прелюбодеи за стойкой бара – смущённо перешёптывающиеся пары на высоких стульях с низкими мягкими спинками. Среди этих потерянных душ Мордон Лит выглядел суровым Коттоном Мэзером.

[64]

[Американский проповедник, религиозный моралист.]

С мрачным видом потягивая «Перье», он разглядывал своё отражение в золотистом зеркале позади барной стойки, словно надеясь на карте собственного хмурого лица найти путь, ведущий куда подальше.

Но не этим вечером. Скользнув на стул справа от Лита, Барни ткнул пальцем в бутылку «Перье» и сказал:

– Пустился во все тяжкие, законник?

Лит угрюмо взглянул на отражение Барни в зеркале, затем повернул голову ровно настолько, чтобы тот оказался под прицелом блеклых глаз.

– Тебе бы не понравилось, пустись я во все тяжкие, Барни, – заметил он.

Чёрт возьми, а ведь и правда.

– Тогда особо не налегай, – сказал Барни. Он перевёл взгляд на малолетнего бармена, с усиками, будто подрисованными карандашом. – Пиво, – бросил Барни.

– Какое, сэр?

– Импортное. В бутылке.

– Какую-то особую марку?

– Есть что-нибудь из самых отдалённых мест?

Бармен глубоко задумался, сморщив свои усики, затем сказал:

– Как насчёт пива из Китая?

– Из материкового Китая? Где у них рабский труд?

– Да, сэр.

– Я выпью его, – решил Барни. Бармен отошёл, а Барни ответил на мрачный взгляд Лита столь же мрачным своим и пояснил: – Мне нравится мысль, что уйма людей долго и упорно трудилась ради меня. Пятнадцать тысяч миль, чтобы я мог выпить пива.

– Ты же не ради выпивки звонил мне домой, – сказал Лит.

– Нет, не ради неё. – Барни оглядел сгорбленные спины других посетителей по соседству с ними. – Тут не слишком людно?

– Этих людей, – ответил Лит, – не интересуют наши проблемы. Полагаю, что-то пошло не так, когда ты решил проследить за Бриско?

– О, всё прошло зашибись, – сказал Барни. За прошедшие три часа его ярость подостыла, но это означало лишь то, что она стала крепче, и ни на йоту не убавилась. И не убавится, пока честь Барни – или что там у него её заменяет – не будет удовлетворена. – Просто зашибись, – повторил он, оскалив зубы. В такие минуты он совсем не походил на добродушного толстяка.

Бармен вернулся из своего путешествия за китайским пивом, налил немного из бутылки в стакан и отошёл, подать салфетки «Клинекс» полноватой блондинке на другом конце стойки. Барни сделал глоток, кивнул, поставил стакан и произнёс:

– Должен признать, этот невидимый сукин сын дьявольски хитёр. Когда я наконец схвачу его, то выжму из него весь дух.

– Вряд ли после этого он будет нам полезен.

– Почти весь.

– Чем тебе так насолил мистер Урбан Нун, Барни?

За годы службы в нью-йоркской полиции Барни научился множеству вещей; одна из них – умение быть кратким. Он вкратце описал свой день, закончив рассказом о мёртвой «Импале», распростёртой на спущенных колёсах где-то в Райнклиффе, и о том, как он вернулся в город на поезде.

Когда Барни закончил, на минуту наступила тишина. Барни сделал глоток своего китайского пива, а Лит – глоток своей французской воды. Пойло Барни преодолело большее расстояние, но путь напитка Лита, пожалуй, был нелепее.

[65]