Страница 52 из 85
Тут мисс Хиггинботам присела и тем закончила свою речь, которая была так разумна и складна и с таким тактом и изяществом произнесена, что все сочли молодую леди достойной места наставницы в лучшем учебном заведении штата. Однако человеку постороннему могло бы показаться, что мистер Хиггинботам служил в Паркер Фоллз предметом всеобщей ненависти и что гибель его рассматривалась как особое благодеяние судьбы — так велика была ярость жителей города, когда они обнаружили свою ошибку. Рабочие с лесопилки тут же решили воздать Доминикусу Пайку общественные почести и только спорили, вымазать ли его смолой и обвалять в перьях, прокатить ли по городу верхом на жерди, или подвергнуть освежающему омовению у той самой водокачки, с высоты которой он недавно хвастливо отстаивал свое первенство. Городской совет по наущению адвоката обсуждал, не привлечь ли его к суду за нарушение общественного порядка выразившееся в злостном распространении непроверенных слухов. Ничто не спасло бы Доминикуса Пайка от расправы толпы или от скамьи подсудимых, если бы не красноречивое заступничество молодой леди. Сказав несколько прочувствованных слов своей благодетельнице, он уселся в зеленую тележку и выехал из города под артиллерийским обстрелом школьников, черпавших свои боевые запасы в мусорных ямах и сточных канавах городка. Когда он повернул голову, чтобы обменяться с племянницей мистера Хиггинботама прощальным взглядом, ему прямо в лицо шлепнулась пригоршня какой-то жижи, похожей на саламату, отчего его внешность приобрела весьма мрачный вид. Вскоре он был облеплен грязью с ног до головы, так что готов был даже повернуть назад и умолять об обещанном омовении род «водокачкой, ибо, задуманное как кара, оно явилось бы теперь актом милосердия.
Но вот солнце пригрело бедного Доминикуса, и грязь, как эмблема всякого незаслуженного позора, высохла и легко счистилась. Добродушный по природе, он скоро ободрился и утешился и даже не мог удержаться от громкого смеха при мысли о той суматохе, которую наделал своим рассказом. Афиши городских старшин заставят переловить всех бродяг штата; статья паркер-фоллзского «Курьера» будет перепечатана всеми газетами от Мэйна до Флориды, а может быть, попадет и в лондонскую печать; и немало скупцов станет дрожать за свою жизнь и за свой денежный мешок, узнав об ужасной гибели мистера Хиггинботама. Торговец также восторженно вспоминал о прелестной молодой учительнице и готов был поклясться, что даже Даниэль Уэбстер не походил так на ангела видом и речами, как мисс Хиггинботам, защищающая его от разъяренной черни.
Доминикус теперь держал путь к кимбалтонской заставе, приняв твердое решение побывать в Кимбалтоне, несмотря на то, что это заставляло его значительно уклониться от своего пути. Приближаясь к месту несостоявшегося убийства, он продолжал размышлять над всем происшедшим и пришел к выводу, что дело все-таки выглядит более чем странно. Если бы рассказ первого путника не получил никакого подтверждения, можно было бы счесть его за мистификацию, но ведь и мулату известно было если не самое событие, то по крайней мере слух о нем, и разве не загадочен был его испуг и смятение при неожиданном вопросе торговца? Если же к этим удивительным событиям прибавить тот факт, что пущенный слух в точности соответствовал склонностям и привычкам мистера Хиггинботама, что у него действительно имелся фруктовый сад и груша святого Михаила, мимо которой он всегда проходил с наступлением темноты, — доказательства становились столь вескими, что Доминикус начинал сомневаться, можно ли противопоставить им собственноручную подпись, на которую ссылался адвокат, или даже непосредственные показания племянницы. Дорогою ему также удалось узнать из осторожных расспросов, что у мистера Хиггинботама был слуга-ирландец, сомнительная личность, которого он нанял без всяких рекомендаций, польстившись на дешевизну.
— Пусть меня самого повесят, — вскричал Доминикус Пайк, выехав на вершину одинокого холма, — но я поверю, что старый Хиггинботам (не повешен, только когда увижу его собственными глазами и услышу об этом из его собственных уст! А так как он известный плут, то я еще потребую, чтобы священник или другой почтенный человек поручился за его слова.
Уже темнело, когда он подъехал к сторожке у кимбалтонской заставы, отстоявшей примерно на четверть мили от городка того же названия. Серая кобылка бежала резво и почти нагнала трусившего впереди верхового, который миновал шлагбаум на несколько минут раньше Пайка, кивнул сторожу и продолжал свой путь. Доминикус знавал сторожа и раньше и, пока тот отсчитывал сдачу, обменялся с ним обычными замечаниями о погоде.
— Скажите-ка, — спросил торговец, занося кнут, чтобы легче перышка коснуться им крутого бока кобылы, — не видали вы за последние день-два старого мистера Хиггинботама?
— Как же, — отвечал сторож, — он только что перед вами проехал заставу, вон и сейчас еще видно его, если вы можете разглядеть в темноте. Он нынче ездил в Вудфилд на торги. Обычно старик останавливается поздороваться со мной и потолковать о том, о сем, но сегодня он только кивнул, точно хотел сказать: «Получите, что следует», и проехал дальше; он, видите ли, где бы ни был, к восьми часам непременно возвращается домой.
— Да, я слыхал об этом, — сказал Доминикус.
— Никогда не видел, чтобы человек был так желт и худ, как этот старый сквайр, — продолжал сторож. — Сегодня я как увидел его, так сейчас же подумал: старик больше похож на привидение или на мумию египетскую, чем на живого человека из плоти и крови.
Торговец, напрягая глаза, вгляделся в полумрак и далеко впереди смутно различил фигуру одинокого всадника. Ему показалось, что он узнал спину мистера Хиггинботама, но вечерние тени вкупе с облаком пыли из-под копыт лошади делали его очертания такими расплывчатыми и туманными, что казалось, будто вся фигура таинственного старика вылеплена из мглы и серых сумерек.