Страница 50 из 85
Проводя время в рассказах и торговле с пользой для других и с выгодой для себя, Доминикус так задержался в пути, что решил остановиться на ночлег в придорожной таверне, не доезжая миль пяти до Паркер Фоллз. После ужина он уселся у стойки, закурил одну из своих лучших сигар и начал рассказ об убийстве, который к этому времени обогатился уже столькими подробностями, что ему понадобилось не менее получаса, чтобы досказать его до конца. В комнате находилось человек двадцать, и девятнадцать из них принимали каждое слово торговца за святую истину. Двадцатым же был пожилой фермер, который незадолго до того верхом приехал в таверну и сидел теперь в уголке, молча покуривая трубку. Когда рассказ был окончен, он с вызывающим видом поднялся на ноги, взял свой стул, поставил его напротив Доминикуса и, усевшись, пустил ему прямо в лицо струю такого отвратительного табачного дыма, какого тому никогда не доводилось нюхать.
— Беретесь ли вы подтвердить под присягой, — спросил он тоном судьи, учиняющего допрос, — что старый сквайр Хиггинботам из Кимбалтона был убит позавчера вечером в своем фруктовом саду и вчера утром найден висящим на большой груше?
— Я только рассказываю, что сам слышал от других, мистер, — отвечал Доминикус, уронив недокуренную сигару. — Я не говорю, что видел это своими глазами, и не стал бы присягать, что дело произошло в точности так, как мне передавали.
— Но зато я, — сказал фермер, — готов присягнуть, что если сквайр Хиггинботам был убит позавчера вечером, то, Значит, нынче утром я пил пиво с его духом. Мы с ним соседи, и когда я проезжал мимо его лавки, он зазвал меня к себе, угостил и просил исполнить небольшое поручение. О своей смерти он, видимо, знал столько же, сколько и я.
— Так, значит, это неправда? — вскричал Доминикус Пайк.
— Должно быть, не то он бы мне, верно, сказал об Этом, — сказал старый фермер и отодвинул свой стул в прежний угол, оставив Доминикуса сильно обескураженным.
Некстати воскрес старый мистер Хиггинботам! У нашего торговца пропало всякое желание продолжать разговор; выпив в утешение себе стакан джину с водой, он отправился спать, и всю ночь ему снилось, будто он висит на груше святого Михаила.
Чтобы не встретиться со старым фермером, которого он так возненавидел, что был бы очень рад, если б его повесили вместо мистера Хиггинботама, Доминикус встал до зари, запряг свою кобылу в зеленую тележку и рысцой погнал ее к Паркер Фоллз. Свежий ветерок, блеск росы на дороге, розовый летний восход вернули ему хорошее расположение духа, и, быть может, он даже решился бы повторить вчерашний рассказ, случись ему в этот ранний час какой-нибудь слушатель; но по дороге не попадалось ни одной упряжки волов, ни одного возка, коляски, всадника или пешехода. И только уже на мосту через Солмон-ривер повстречался ему человек с надетым на палку узелком на плече.
— Доброе утро, мистер, — сказал торговец, натягивая вожжи. — Если вы из Кимбалтона или откуда-нибудь поблизости, не расскажете ли вы мне толком, что там стряслось с мистером Хиггинботамом? Правда ли, что старика не то два, не то три дня тому назад убили негр с ирландцем?
Второпях Доминикус не успел разглядеть, что в незнакомце самом заметна примесь негритянской крови. Услышав этот неожиданный вопрос, африканец словно переменился в цвете: желтоватый оттенок его кожи уступил место мертвенной бледности, и, запинаясь и весь дрожа, он ответил так:
— Нет, нет, никакого негра там не было. Его повесил ирландец вчера в восемь часов вечера, а я вышел в семь. Его еще, верно, и не нашли там, в фруктовом саду.
На этом прохожий оборвал свою речь и, несмотря на то, что казался усталым, зашагал дальше с такой быстротой, что кобыле торговца пришлось бы показать всю свою прыть, чтобы за ним угнаться. Доминикус поглядел ему вслед, окончательно сбитый с толку. Если убийство совершилось только во вторник вечером, кто же был тот провидец, который предсказал его еще во вторник утром? Если родные мистера Хиггинботама до сих пор не обнаружили его труп, откуда же этот мулат, находясь за тридцать миль оттуда, мог знать, что он висит на груше в фруктовом саду, особенно если принять во внимание, что сам он вышел из Кимбалтона за час до того, как несчастный был повешен? Эти загадочные обстоятельства и, с другой стороны, испуг и смущение незнакомца заставили Доминикуса подумать, что, пожалуй, следовало задержать его как соучастника преступления, поскольку, видимо, преступление все-таки было совершено.
«Да нет, бог с ним, — решил, пораздумав, торговец. — Не хочу я, чтобы его черная кровь пала на мою голову, и к тому же, если негра и повесят, мистера Хиггинботама это не воскресит. Воскресить мистера Хиггинботама?! Хоть это и очень грешно, но я вовсе не хочу, чтобы старикашка во второй раз ожил и выставил меня лжецом».
С такими мыслями Доминикус Пайк въехал на главную улицу Паркер Фоллз, городка, процветающего, как и надлежит городку, где есть три бумагопрядильных фабрики и лесопилка. Машины еще не работали и двери лавок только еще начинали открываться, когда он въехал во двор таверны и первым долгом приказал засыпать кобыле четыре гарнца овса. Вторым его делом, как нетрудно догадаться, было рассказать конюху о гибели мистера Хиггинботама. Однако он счел благоразумным не называть чересчур определенно день этого прискорбного события, а также не давать точного объяснения, кто совершил убийство — негр ли с ирландцем, или сын Эрина один. Остерегся он также рассказывать всю историю от своего имени или от чьего-нибудь еще и выдал ее просто за слух, ходивший в округе.
Новость распространилась по городу, как огонь среди окольцованных деревьев, и (вызвала повсюду столько разговоров, что скоро уже нельзя было дознаться, кто первый пустил ее. Мистера Хиггинботама в Паркер Фоллз знал стар и мал, потому что он имел долю в лесопилке и держал солидный пакет акций бумагопрядильных фабрик. Жители городка чувствовали, что собственное их благосостояние связано с его судьбой. Волнение было так велико, что паркер — фоллзский «Курьер» вышел за два дня до положенного срока, (причем одна (полоса была пустая, а другую занимало сообщение, набранное в два столбца жирным цицеро
[4]
[Цицеро — особый размер типографского шрифта.]