Страница 34 из 85
Еще один туманный день. Половина последнего одеяла была изодрана на обмотки для ног. Человек отказался от намерения разыскивать следы Биля. Это было ни к чему. Голод вынуждал его итти вперед — только… только он хотел бы знать: неужели и Биль заблудился? К полудню тяжесть узла стала ощутительней. Он снова разделил золото, на этот раз высыпав половину его прямо на землю. К концу дня он выбросил весь остаток долота; у него оставалась лишь половина одеяла, жестяное ведерко и ружье.
Путника начинала мучить галлюцинация: какое-то неясное чувство говорило ему, что в ружье находится еще один патрон. Ему казалось, что патрон остался в магазинной коробке и он не заметил его. С другой стороны, он твердо знал, что магазинная коробка пуста. Но галлюцинация не унималась. Несколько часов он боролся с ней, но в конце концов открыл ружье и убедился, что оно пусто. Разочарование было таким горьким, как если бы он в самом деле рассчитывал найти там патрон.
Еще с полчаса тяжело брел он дальше, но галлюцинация возобновилась. Он снова начал бороться с ней, но галлюцинация настойчиво преследовала его, и просто для успокоения, чтобы разубедить самого себя, он снова открыл ружье. По временам мысли его начинали безотчетно блуждать, и, тяжело ступая, он шел, как автомат, а причудливые мечты и капризные видения, точно черви, копошились в его мозгу. Но эти минуты, когда он терял сознание, были непродолжительны, потому что острые муки голода неизменно возвращали его к действительности. Один раз он мгновенно пришел в себя от странного видения, от которого у него помутилось в голове. Он пошатнулся и, качаясь, как пьяный, еле удержался на ногах. Перед ним стояла лошадь. Лошадь! Он не верил своим гладам. Густой туман, усеянный блестящими огоньками, застилал их. Он яростно протер глаза, чтобы яснее видеть, — и вот перед ним уже не лошадь, а большой бурый медведь. Зверь глядел на него с враждебным любопытством.
Человек успел наполовину поднять ружье к плечу и лишь тогда опомнился. Он опустил ружье и из прикрепленного к поясу бисерного чехла вытащил охотничий нож. Перед ним было мясо и жизнь! Он провел большим пальцем по лезвию ножа. Нож был остер. Конец ножа тоже был остер. Он набросится на медведя с ножом в руке и убьет его. Но сердце его предостерегающе забилось — тук-тук-тук! Затем оно дико рванулось кверху и начало выбивать мелкую дробь; лоб сдавило точно железным кольцом, затуманенное сознание отказывалось работать.
Прилив отчаянной храбрости сменился волной страха. Что если медведь нападет на него теперь, когда он совсем обессилел? Он выпрямился, принял более внушительную позу, крепко держа нож и смотря прямо в глаза зверю. Медведь неуклюже сделал два шага вперед, стал на задние лапы и испустил дикий, вызывающий рев. Если бы человек вздумал бежать, медведь побежал бы за ним, но человек не бежал. Теперь он был воодушевлен храбростью страха. Он тоже зарычал — дико, страшно, выражая звуком свойственный жизни страх, коренящийся в ее глубочайших недрах.
Медведь с угрожающим ревом отступил в сторону, пораженный видом этого таинственного существа, стоящего прямо и, повидимому, не боящегося его. Но человек не тронулся с места. Он стоял, как статуя, пока опасность не миновала; затем его охватила лихорадочная дрожь, и он опустился прямо на мокрый мох.
Овладев собой, он двинулся дальше, но страх снова обуял его. Это не была боязнь умереть от недостатка пищи, — теперь он начал бояться того, что погибнет насильственной смертью, прежде чем голод истощит в нем последнюю частицу воли к жизни. Ведь тут были волки. Со всех сторон разносился по пустыне их вой, превращая самый воздух в какое-то орудие угрозы, настолько осязательное, что человек вдруг заметил, как руками отталкивает его от себя, точно развеваемые ветром стены палатки.
Время от времени волки — по два и по три — перебегали через дорогу. Но они держали путь мимо. Они были в недостаточном для нападения числе и, кроме того, предпочитали охотиться на карибу, которые не умели сопротивляться, между тем как от этого странного двуногого существа можно было ждать, что оно начнет царапаться и кусаться.
Под вечер человек наткнулся на груду разбросанных костей — это была жертва волков. Здесь они растерзали молодого карибу, час назад еще кричавшего, скакавшего, полного жизни. Он задумчиво созерцал кости, обглоданные и блестящие, розовые от еще не угасшей в них клеточной жизни. Возможно, что и он превратится в такие же кости еще до наступления следующего дня. Такова жизнь: напрасная, мимолетная. И только она — жизнь — причиняет страдания. После смерти мук нет. Умереть — значит заснуть; смерть — это вечный покой. Почему же он не хочет умереть? Но он недолго философствовал. Скорчась на мшистой кочке, он держал во рту кость и высасывал из нее последние жизненные соки, окрашивавшие ее в бледнорозовый цвет. Сладковатый вкус мяса, тонкий и неуловимый, почти как далекое воспоминание, сводил его с ума. Он стиснул кость челюстями и начал, хрустя, грызть ее. Иногда с хрустом ломалась кость, иногда — его зубы. Затем он разбил кости о камни, растолок их в мягкую массу и проглотил. Второпях удар иногда приходился по пальцам, и он удивлялся, что им было не очень больно.
Наступили ужасные дни, дождливые и снежные. Человек уже не сознавал, когда делает привал и когда отправляется дальше. Он шел вперед ночью так же, как и днем. Он отдыхал там, где падал, и снова полз вперед, когда угасавшая в нем жизнь опять вспыхивала более ярким огоньком. Как человек он уже перестал бороться. Это сама жизнь в нем не хотела умирать и заставляла его двигаться вперед. Он не страдал. Нервы его притупились и замерли, в то время как мозг был наполнен парующими видениями и сладостными грезами.
Но он неизменно продолжал сосать и жевать разбитые кости теленка карибу, остатки которых собрал и носил с собой. Он уже больше не пересекал холмов и водоразделов, но просто машинально брел по берегу большой реки, струившейся по широкой низменной долине. Он уже не видел ни этой реки, ни долины. Он не видел ничего, кроме своих грез. Душа и тело шли, или, вернее, ползли бок о бок, но отдельно — так тонка была связующая их нить.
Как-то человек проснулся с совершенно ясной головой, лежа на спине на выступе скалы. Солнце сияло тепло и ярко. Вдали слышалось блеяние телят карибу. В его мозгу сохранились смутные воспоминания о дожде, о ветре, о снеге, но он не помнил, сколько времени его трепала буря — два дня или две недели.